Однако было весьма наивно, не понимая, за счет чего враги и конкуренты опережают нас, сохранять во второй половине XIX и начале XX вв. прежний масштаб претензий к географической карте и реанимировать амбиции образца 1815–1853 гг., имея в качестве государственного базиса общинный вариант неокрепостничества, неграмотное на 80 % население и промышленность, которой не дают свободно развиваться.
Здесь дурную роль — как всегда и везде в подобных случаях — сыграли воспоминания-наркотик о былом военном величии XVIII — первой половины XIX в.
Как теперь понятно, в середине XIX в. наша страна априори имела немало возможностей для того, чтобы силой вещей стать одним из мировых лидеров не только по размерам территории и по количеству солдат, которые она могла поставить под свои знамена.
Когда задумываешься о том, почему этого не произошло, на ум поневоле приходит следующая аналогия.
В определенном смысле Россия повторила — конечно, в других условиях, на другом уровне и в другое время — судьбу Испании, которая, казалось бы, после открытия Америки была обречена на роль первой в мире державы, однако довольно быстро угасла, не использовав предоставленные ей шансы.
И в том, и в другом случае роковую роль сыграл феномен, который именуется исследователями как цивилизационный или культурный код, имевший выраженную антибуржуазную, антикапиталистическую направленность
Нам сейчас не столь важны разночтения в терминологии, важно, что речь, в сущности, идет об очень схожих явлениях — о сложнейшем комплексе архетипов сознания, воспитанных всей предшествующей историей и культурой страны.
У них — психология победившей католической Реконкисты, «дух кастильских средневековых воинов, который практически несовместим с капитализмом» и, в частности, подразумевает «презрение… даже к производительной деятельности как таковой».
У нас — ментальность православной страны, трудно выходящей из всеобщего закрепощения сословий.
Тем не менее модернизация развивалась, и развивалась успешно, невзирая на все вышесказанное. Если в качестве конечного аргумента Власти в стране не фигурирует ГУЛАГ, то жизнь всегда берет свое.
В 1856 г. Россия в определенном смысле оказалась в ситуации, схожей с посленарвской, — с поправкой на обстоятельства и время. И в большой мере это касалось развития индустрии.
Победа в Северной войне в большой мере была обусловлена тем, что Петр I жесткими силовыми методами, с огромным напряжением сил страны, смог создать основанную на принудительном труде металлургическую и металлообрабатывающую промышленность, прежде всего уральскую. Отметим, что технологический уровень самого производства тогда был относительно низким.
С внешней стороны эта промышленность довольно долго работала успешно — уже в 1730-х гг. Россия стала мировым лидером по выплавке чугуна и оставалась им до конца столетия.
При этом военная техника свыше 100
Крымская война, в числе прочего, ясно показала масштабы несоответствия крепостной промышленности требованиям времени. Стало понятно, что на крепостной мануфактуре нельзя сделать ни паровоза, ни парохода, ни даже современной винтовки.
Помимо современного вооружения, России были нужны железные дороги, паровозы, вагоны и десятки тысяч верст рельсовых путей, поскольку Империя целостно выглядела лишь на географической карте. И она должна быть стать страной, в которой все это будет все это производиться.
Индустриализация — важная часть модернизации любой страны, однако в России сложности ее проведения усугублялись тем, что едва ли не все сферы экономики страны — транспорт, сельское хозяйство, промышленность, кредитную систему, а также законодательство — в середине XIX в. характеризовали эпитеты «устаревшая» либо «недостаточно развитая».
К этому нужно добавить практическое отсутствие свободных капиталов, современного менеджмента, свободного рынка труда, квалифицированной рабочей силы в сколько-нибудь значительном количестве, а также архаичный уровень предпринимательского интеллекта нарождающейся буржуазии, иную, чем в Западной Европе, трудовую этику, плохо сочетающуюся с обществом модерна, иное отношение к труду вообще, поскольку века крепостничества — не лучшая школа трудового энтузиазма.
Значительная часть населения — вне зависимости от социального положения — была психологически инертна, что неудивительно, поскольку история приучила его к тому, что Власть все решает сама за своих подданных.
Это неудивительно — века вотчинно-крепостнической истории России наложили и на нее саму, и на 60 миллионов ее жителей (вне зависимости от их социального и имущественного положения) вполне определенный психологический отпечаток.
