После 1861 г. в Нечерноземье запашка сократилась, а в черноземных губерниях, напротив, выросла почти в полтора раза, что было связано прежде всего со строительством железных дорог. Зерновые культуры занимали 97 % пашни, а незерновые и технические — лишь около 3 %.
Реформа 1861 г. обусловила такую серьезную перемену, как переход крестьян от натурального хозяйства к меновому, рыночному — во многом из-за необходимости платить подати в деньгах.
Нужда в деньгах в условиях отсталого средневекового земледелия привела к тому, что крестьяне начали распахивать все, что было возможно и даже то, чего распахивать было категорически нельзя, например, овраги. Если на окраинах пашня росла за счет миллионов десятин степной целины, то в северно-черноземных губерниях — за счет распашки лугов и пастбищ, что нарушало нормальное соотношение различных угодий в хозяйстве, расширяя при этом малопроизводительное трехполье.
Центр зернового производства постепенно сместился на степной Юг и Юго-Восток, как бы замкнутые на порты Черного и Азовского морей, через которые шла основная часть хлебного экспорта. На Юге преобладали более дорогие красные хлеба — пшеница и ячмень, а в центре — серые хлеба, рожь и овес.
В целом позитивные сдвиги в сельском хозяйстве бесспорны.
Напомню, что во второй половине XIX в. Россия стала одним из ведущих производителей хлеба в мире, занимая 2-ю позицию после США и поставляя на международный рынок 50 % мирового сбора ржи, 20 % пшеницы, треть ячменя и четверть овса. Экспорт составлял примерно 20 % чистого (т. е. валовый урожай минус семена) сбора хлебов и был главной статьей дохода от внешней торговли.
За последнюю четверть века повысилась и урожайность зерновых у крестьян — с 31 до 43 пуд/дес, шло, хотя и медленно, распространение усовершенствованной сельхозтехники.
За 1864–1894 гг. среднегодовые чистые сборы хлебов и картофеля по пятилетиям выросли со 152,8 до 265,2 млн четвертей, или в 1,7 раза. Возросли и чистые сборы на душу населения — с 2,48 до 3,07 четв. (на 19,2 %).
Даже по расчетам В. И. Ленина, население за 40 лет выросло на вдвое меньшую величину, чем урожаи всех хлебов и картофеля, что повысило почти в полтора раза количество их сборов на одну душу населения. То есть в целом для страны росли как производительность сельского хозяйства, так и общие размеры его производства.
За 1886–1900 гг. сборы всех хлебов в 50 губерниях возросли на 500 млн. пудов. В 1895–1900 гг. общая посевная площадь под зерновыми в Империи составляла 75,7 млн. десятин, а сбор — около 3,3 млрд, пудов.
Таким образом, за 30 лет после реформы урожаи зерновых хлебов увеличились с 2 млрд, до 3,3 млрд, пудов — темпы для того времени довольно значительные. Но рост производства хлеба шел прежде всего за счёт южных и юго-восточных районов, в то время как в черноземном центре показатели были куда скромнее. Усилилась специализация районов, расширялись посевы специальных культур и др.
Однако, несмотря на эти достижения, пореформенная эпоха устойчиво ассоциируется с аграрным кризисом и обнищанием народа. Большинство наших современников по-прежнему считает, что главной причиной Революции было бедственное положение народных масс.
Это, разумеется, не случайно.
Одиозный образ пореформенной России был создан левыми народниками. В общественной мысли после 1861 г. они первыми разыграли классический «треугольник Карпмана», в котором роль «жертвы» была отведена народу, роль «преследователя» — самодержавию и помещичьему дворянству (чуть позже к ним добавилась и буржуазия), а «спасителем» выступала «передовая» интеллигенция[105].
Я уже писал о том, что весь окружающий мир трактовался ею с точки зрения презумпции виновности власти. В первую очередь это касалось главного объекта ее почитания, заботы и даже любви — народа, страдающего по милости самодержавия. Интеллигенция сильно задолжала крестьянству за то, что умеет писать, читать не по складам, и знает, кто такой Микеланджело. Долг этот она возвращает борьбой с царизмом и со временем вернет, выведя народ к светлому социалистическому будущему.
Важно заметить, что «плач» над судьбой крестьянства — один из главных компонентов пресловутого «народолюбия» — был отнюдь не бескорыстным. Взамен интеллигенция присвоила себе право говорить от имени народа, выдавая свои социалистические взгляды за крестьянские.
Забегая вперед — эта «ноющая историография» несла в себе мощный критический заряд по отношению к царизму, в силу чего в этой своей ипостаси она с дополнениями и вошла в советско-марксистское объяснение отечественной истории, артикулированное Сталиным в «Кратком курсе истории ВКП(б)», а затем вплоть до конца 1980-х годов только уточнявшееся.
Именно синтез «ноющей» и советской историографии и породил современный негативистский, пессимистический подход к пореформенной эпохе. Его метафорой вполне может служить картина И. Е. Репина «Бурлаки на Волге».
Мы должны четко понимать, что после 1861 г. в сознание общества десятилетиями, год за годом, методично вдалбливалась идея народных бедствий.
