Да, это было непросто, однако человечество, как мы знаем, уже имело успешный опыт решения этих проблем. И почему мы должны были оказаться хуже других?
А. С. Ермолов по этому поводу заметил, что если Западная Европа, кроме Италии и Испании, приложив к земле знания и капиталы, смогла создать цветущее сельское хозяйство, если тамошние земли, плодородие которых не идет в сравнение с «нашим богатейшим в мире черноземом», дают отличные урожаи, то и нам не стоит отчаиваться: «Надо только отрешиться от искания новых, неведомых миру путей, отказаться от стремления удивить мир осуществлением нигде не испытанных, на практике неприложимых теорий, примириться с мыслью, что и нам следует идти обычным проторенным нашими западноевропейскими соседями путем, не обольщаясь идеей, что мы какой-то особенный народ, для которого общие экономические законы не писаны…
Нужно проникнуться убеждением, что труд, знание и капитал такие же мощные двигатели прогресса у нас, как и везде в мире, а земля лишь одно из орудий сельскохозяйственного производства»162.
Увы…
Именно от идеи «особенного народа» отрешиться было труднее всего.
Уже в 1880-х гг. вполне подтвердились печальные прогнозы относительно экономического будущего общинного земледелия, которые высказывались перед реформой 1861 г. и с которыми во многом были согласны и Самарин, и Гакстгаузен. Просто кризис наступил раньше, чем они предполагали.
Как на это отреагировала народническая часть общественности?
Дилетантской критикой, а нередко и поношением опыта Запада, ритуальными гимнами общине с припевом-причитанием о малоземелье, жутких платежах и недоимках. О том, что обезземеленное крестьянство в Европе живет куда лучше наших «владеющих землей» общинников, они деликатно умалчивали.
При этом народническая профессура и «вольнопрактикующие экономисты», вроде Воронцова (В. В.), начали, условно говоря, протаскивать верблюда через форточку, т. е. яростно доказывать, что в общине можно ввести агрономические улучшения, что чересполосица — совсем не страшно, а иногда даже и выгодно, что инициатива и предприимчивость «нашему» крестьянину ни к чему — забалуется.
Все это говорилось и печаталось десятилетиями изо дня в день. Но как бы не старались народники доказать, что агрономические улучшения совместимы с общиной, получалось у них плохо. Конечно, были общины, вводившие травосеяние, но исключения есть всегда. И происходило это весьма непросто, как показывает С. Т. Семенов.
Однако общин на российских просторах насчитывалось 150–200 тыс., и 5 тыс., введших травосеяние, о которых говорит Б. Д. Бруцкус, явно не делали погоды.
Почему трактовка малоземелья в духе НХК не позволяет объяснить жизнь деревни после 1861 г.?
Начнем с того, что абсолютно одинаковые (равноценные) по размерам и плодородию наделы могут приносить своим хозяевам разный доход в зависимости от ряда факторов:
1. От меры усердия и трудолюбия хозяев. Подобно тому, как два водителя на одном и том же автомобиле сплошь и рядом демонстрируют вождение неодинакового качества, так и два хозяина на соседних участках могут и весьма часто будут работать с разной эффективностью.
2. От того, находится ли земля в частной или общинной собственности.
Источники ясно говорят о том, что к своей купленной в собственность земле крестьяне относились принципиально иначе, чем к общинной, и работали на ней несравненно эффективнее.
