Расстояния, на которые таким образом расходятся наши поселяне, поистине удивительны: Костромские крестьяне ходят гурьбою косить сено в Ставропольскую губернию и проникают до казачьих линейных станиц; рязанские и тульские мужики уходят в Кронштадт, где работают на верфях и в арсеналах. Так сила вещей преодолевает искусственные преграды, возникающие из человеческих устройств; так назло укрепления главной массы народонаселения, рабочие силы распределяются однако в России, смотря по надобностям промышленности. (Русский Вестник. Т. 16. М., 1858. С. 31–32).
Степной отход, с одной стороны, давал средства к существованию огромной, не находящей дома дела рабочей массе, численность которой иногда оценивали примерно в 5 млн. душ обоего пола, а с другой — превратил южнорусские степи в центр хлебного производства.
Менее известно другое направление отхода, когда в нечерноземные поместья привозили рабочих из Рязанской, Тульской, Тамбовской, Орловской и частью Пензенской губерний167.
При этом отхожие промыслы не ограничивались только сельским хозяйством. Люди работали там, где могли заработать, исходя из собственных знаний и умений, а также меры осведомленности о том, где нужна рабочая сила.
Так, в Нечерноземье, где отход в отдельных уездах захватывал значительную часть мужского населения, выделяли четыре категории отхода:
1) черный — отход на работы, не требующие квалифицированной рабочей силы (чернорабочие в городах, на железных дорогах, на стройках, ломовые извозчики, дворники и т. п.);
2) фабричный;
3) деревенский ремесленный[116];
4) городской ремесленный.
Больше всего людей занималось вторым и третьим видами отхода.
Сельские ремесленники не бросали при этом земледелие, поскольку работали большей частью зимой. Переходя из одной деревни в другую, странствующие портные или валенщики обшивали и обували «целые тысячи крестьянских семей и, исколесив сотни верст, возвращались к началу полевых работ в свою деревню, очень часто удаленную от района приложения их труда на 200 или 300 верст».
Очень часто отход был сознательной переквалификацией, изменением образа жизни. Особую категорию составляли так называемые «питерщики», т. е. рабочие, занимавшиеся ремеслами, востребованными в столицах и крупных городах — плотники, столяры, обойщики, паркетники, маляры, слесаря, кузнецы, бондари, обручники, печники, водопроводчики, мясники, переплетчики, мелкие торговцы, приказчики и т. д.
Отход в город был фактическим уходом человека с земли. Отныне его контакты с деревней ограничивались посылкой денег семье, которая совершенно самостоятельно и независимо от него вела сельское хозяйство, и периодическими приездами на какое-то время, по праздникам и т. д.168
То, что эта ситуация была более или менее типична для всех промышленных губерний подтверждают описания С. Т. Семеновым своих земляков-«-москвичей», т. е. односельчан, постоянно живущих в столице и периодически приезжающих в родную деревню на побывку.
Очень важно, что в разных губерниях источники отмечают обратную тягу к земле у крестьян, оседавших на несколько лет в городах или на хороших заработках.
Отмечается «масса примеров, когда так называемые питерщики, скопив на отхожем промысле кое-какой капиталец, возвращались в свою деревню, там покупали землю и заводили свое хозяйство… Приобрести собственную землю, чтобы иметь под старость верное пристанище и обеспеченный кусок хлеба, это заветная мечта каждого живущего на отхожем промысле». Вернувшись домой они прекрасно работают, а их хозяйство, благодаря скопленным на стороне средствам, идет нередко лучше, чем у тех, кто никуда не уходил169.
Надо сказать, что география отхода была обширной и вполне неожиданной для тех, кто свыкся со школьным образом русского крестьянина, застывшего в полной безысходности на своем жалком клочке земли.
Крестьяне из Калужской губернии жили в Екатеринославе и на Кавказе, уроженца Владимирской губернии можно было встретить в любом сколько-нибудь важном пункте от Лодзи до Порт-Артура, не только на Сормовских заводах, но и в Москве, Петербурге, даже Баку и Сибири170 и т. д. Иногда в отход шли с семьями171.
В нашей литературе о темных сторонах отхода написано немало грустного и горького — и во многом справедливо.
Отход, особенно южно-степной, сам по себе был рискованным вариантом временного трудоустройства, и, конечно, правы те, кто подчеркивает эту его сторону. Случалось, и расчеты не оправдывались, и многие возвращались ни с чем или с небольшими деньгами; кто-то и пропивал, прогуливал заработанное.
Однако в корне неверно представлять отхожие промыслы чем-то сплошь гнетущим и мрачным, своего рода передвижным казематом Шлиссельбургской крепости, как это делала народническая и советская историография172.
Конечно, бывало всякое, но отнюдь не только плохое.
