Крестьяне эти на двор имели не более 2,75–3 дес., т. е. были малоземельными в прямом смысле слова. После покупки имения их землевладение выросло в несколько раз — до 17–18 дес. на двор (с учетом старых наделов).
«И что же?», — пишет Ермолов, — «Когда я был в имении и говорил с крестьянами, поздравляя их с покупкою… я к удивлению своему, услышал от них лишь новые жалобы на свою судьбу».
«Земли у нас много теперь стало, это точно», говорили они, «однако против прежнего живется нам, почитай, что и хуже. От одной земли богат не будешь, одним хлебом не проживешь, да и всей земли не осилишь (! — М. Д.). Прежде у нас на графских хуторах большие заработки были, и на подати, и на всякую потребу домашнюю деньги добывать можно было — с весны заработки начинались.
А теперь куда пойдешь, — поблизости господских экономий нет, все свои же братья-крестьяне закупили, ближе 40–50 верст и копейки зашибить негде. На своей-то земле, когда еще урожая дождешься, да и не всякий год она, матушка, хорошо родит, а прежде на господских землях заработки были верные, в хороший год больше, в плохой — поменьше, однако, без работы никогда не сидели. Нонче же и на своей земле пуще прежнего горя намыкаешься, а вдаль нам забиваться неохота».
И крестьяне, продолжает Ермолов, конечно, абсолютно правы: в общем они от всей этой операции, «закупившись землею, не только не выиграли, а скорее проиграли. Между тем, когда нынче осенью (1905 г. —
Еще хуже стало положение крестьян в ряде уездов средней России, где земли через Крестьянский банк купили не местные жители, а переселенцы из других уездов и губерний. Здесь крестьяне потеряли, во-первых, заработки в ликвидированных частных экономиях, а во-вторых, возможность аренды земель, которые раньше они снимали у помещиков и которых новые поселенцы им уже не дадут ни за какую цену.
«Тут и земельного утеснения против прежнего стало больше, и заработки пропали, — уходи в степь на работу, — да и там работы стало меньше с тех пор, как разные косилки, да жатки, да паровые машины в ход пошли, и были уже случаи разгрома молотилок и жаток даже в степях, и многие тысячи народа возвращаются теперь с дальних отхожих промыслов ни с чем, побираясь Христовым именем… Значит, и дома стало хуже, и на стороне не отыграешься»166.
Эти емкие примеры говорят о многом, и, в частности, показывают упрощенность народнического подхода к проблеме землеобеспечения.
Наконец, крестьяне также могли зарабатывать и активно делали это не только в соседних, но и более отдаленных районах, причем не только сельским хозяйством.
Отхожие промыслы, отход, — огромная часть народной жизни, один из корневых фактов русской экономической действительности, по-прежнему был одним из важнейших источников формирования крестьянского бюджета, причем его значение после 1861 г. закономерно возросло[115].
Практически невозможно найти губернию, исключая Прибалтийские, в которой бы отход не играл бы заметной роли в крестьянских занятиях и доходах.
В широком смысле отход — это любой заработок, доступный крестьянину. Вместе с тем его нельзя сводить только к поискам заработка — одновременно это и способ занять себя и разнообразить свою скучную для многих деревенскую жизнь. Для множества крестьян он превратился именно в образ жизни (бурлаки Белорусские), будучи естественным следствием размывания патриархального мира, растущей урбанизации и пр.
О масштабах отхода можно отчасти судить по тому, что Перепись населения 1897 г. зафиксировала 10 млн. чел. не в тех местностях, где они родились. И ясно, что в дальнейшем этот процесс только нарастал.
Настоящая история этой «бродячей, рабочей Руси» еще не написана.
Я, к сожалению, лишен возможности остановиться на этой проблеме сколько-нибудь подробно и вынужден ограничиться несколькими общими замечаниями.
Огромную роль играл отход в степь, где не хватало рабочей силы, — в Новороссию, Заволжье (Самарская, Оренбургская, Уфимская губернии) и на Северный Кавказ.
Сельскохозяйственные рабочие двигались на юг и юго-восток из громадного региона, включавшего как северно-черноземные, так и Белорусские и другие нечерноземные губернии.
