Теорема Столыпина полностью

Легко быть нравственным за чужой счет. А вот крестьянам совершенно не хотелось отдуваться «за того парня», очень часто пьяницу и лодыря.

Запаздывание с уплатой стало формой своего рода самозащиты крестьян от несправедливости податной системы. Платили теперь только по настоятельному требованию властей.

Под воздействием всех этих факторов недоимка стала заурядным явлением, как бы неотъемлемым компонентом податного дела.

Как правило, она вовсе не была индексом крестьянской бедности, особенно с учетом того, что значительную часть недоимщиков составляли богатеи, о чем современным певцам народных страданий странным образом ничего неизвестно.

В общинных губерниях задолженность состоятельных крестьян, в том числе и сельского начальства, была явлением широко распространенным и едва ли не повсеместным, по уездам их считали тысячами. Среди них были люди, которые, помимо надельной, владели 40 и более десятинами собственной земли, занимались солидными промыслами и крупной торговлей (иногда на десятки тысяч рублей), имели бакалейные и мануфактурные лавки, мельницы, содержали почтовые станции и т. п. Отдельной строкой шло крестьянское начальство. На богатеев-должников падало иногда до 50 % недоимок тех или иных селений, однако их не только не привлекали к круговой поруке за других недоимщиков, но и деликатно не понуждали к платежу за себя²²⁷.

А в это время у мелких недоимщиков для погашения долгов отбирали для продажи даже скот.

Еще одним фактором недоимочности стало активное использование крестьянским начальством служебного положения в личных целях. Растраты ими общественных средств — нередко многотысячные — стали банальностью[129]. Земские обследования называют одним из факторов недоимочности «частые растраты должностных лиц»²²⁸.

Приведенных данных вполне достаточно, чтобы понять, насколько далеки от действительности фарисейские причитания негативистов о задавленном налогами крестьянстве. Это, разумеется, не означает, что не было крестьян, для которых платежи были действительно тяжелыми, но это вовсе не касалось всех или большинства крестьян.

Таким образом, недоимки, с одной стороны, стали самозащитой людей от несправедливой податной системы, основанной на круговой поруке, а с другой, были естественным следствием плохой организации податного дела.

Замечу, что способы взыскания задолженности прямо зависели от настроений начальства, т. е. от личного взгляда представителей местной администрации на исполнение служебных обязанностей. Так, одни из податных инспекторов были серьезно настроены на применение жестких мер, другие наоборот, были терпимы и, как минимум, «не жаждали крови» недоимщиков, особенно бедных, и между этими полюсами, как и всегда, помещалось, учитывая российские пространства, бесчисленное количество градаций. К тому же несогласованность позиций полиции, земских начальников и податных инспекторов давала крестьянам определенную свободу маневра, которую, впрочем, нужно особо определять в каждом отдельном случае.

Создается впечатление, что и власть порой смиряется с пороками податной системы, она не может и, возможно, не хочет всегда и везде выколачивать подати.

При всем том очевидно, что если у крестьян была малейшая возможность не платить вовремя, то многие из них, если не большинство, не платили.

Если вспомнить известную мысль о том, что в жизни есть две неизбежные вещи — смерть и налоги, — и поэтому налоги надо платить, то ясно, что не все российские крестьяне были готовы воспринимать эту максиму в полном объеме — налоги они не трактовали в категории «неизбежности». И «повинна» в этом была русская история.

В целом же, на мой взгляд, совокупность источников позволяет представить податное дело российской пореформенной деревни как некий довольно странный мир, весьма далекий от соображений «механической» рациональности, которую ему приписывает традиционная историография, поскольку в нем действуют силы, имеющие нередко противоположную направленность.