Тут все понятно, тут можно поучиться, перенять. В крайнем случае только можно вздохнуть от зависти, но поступить с таким богачом „своим средствием“ (поджогом —
У нас, и у богача, и у бедняка, — средства равны, труд одинаков, одним и тем же процессом мы достаем хлеб, но неодинаковы таланты, силы, дарования, счастье…»233.
Немалая часть крестьян подняла после 1861 г. свое благосостояние именно благодаря возможностям, которые дала модернизация, т. е. пошла по первому пути. Обогащение таких крестьян повышало средний уровень достатка всей деревни, потому что оно шло не за счет соседей, а приходило извне.
Второй тип обогащения связан с теми, кого Успенский именует «мироедами», «шаромыжниками, которые поняли дух века» и стали наживать богатство грехом, за счет соседей.
В этом случае шло перераспределение уже имеющихся достатков, что приводило не к повышению общего среднего уровня зажиточности селения, а к резкому росту неравенства, — одни поднимались по мере того, как деградировали другие.
И среди множества неправедных способов обогащения весьма действенным была податная система. Кулаки стали паразитировать на раскладке податей[130] и репрессивных правах мира в отношении недоимщиков.
После 1861 г. ведение хозяйства в общине проходило, как мы помним, в условиях неизменяемого объема ресурсов, и борьба за землю внутри нее была борьбой за то или иное распределение земли между отдельными дворами.
И тут кулакам очень помогало право мира устраивать не только общие, но и частные переделы («свалку-навалку» душ), которые далеко не всегда происходили в податных целях.
А между тем община получила это право под условием, что именно путем такой дополнительной разверстки она будет погашать задолженность. Однако на практике де-факто установился порядок, когда общество, на котором висела недоимка, без смущения устраивало частные переделы и отбирало у людей землю.
Интересный вопрос — как вообще у реформаторов, у которых «язва пролетариатства» была своего рода круглосуточным кошмаром, которые создали всю эту общинную систему ради предотвращения обнищания крестьянства, возникла идея лишения недоимщиков надела?
В государственной и удельной деревне в редких случаях у нерадивых крестьян по закону можно было отобрать землю, однако происходило это только под контролем властей. То есть до 1861 г., несмотря на круговую поруку, законы защищали интересы должников от потери надела.
Редакционные Комиссии видели проблему иначе — в полном соответствии с заветами Хомякова образца 1842 г.: «При первой неисправности каждого поселянина за него отвечает мир, которого он составляет только частицу; за каждую недоимку отвечает мир; за нерадивое и дурное исполнение обязанностей в работе отвечает точно также вся община»234.
Сделав общество хозяином надельной земли, они и лишение надела поставили в один ряд с другими мерами взыскания с недоимщиков.
Это казалось им справедливым потому, что они исходили из идеи
И самое удивительное — Милютин и его соратники верили, что это правило будет свято соблюдаться в десятках тысяч общин, рассеянных на миллионах квадратных верст! Они ведь, условно говоря, сами подсунули вору даже не отмычку, а просто ключ!
Понятно, что это капитальной важности условие на практике выполнялось не всегда, и наделы отбирались у недоимщиков вне зависимости от того, взыскивалась ли недоимка со всего сельского общества или нет235.
Поневоле вспомнишь мысль К. Ф. Головина о том, что реформаторы знали русскую деревню не лучше, чем «внутренность Африки»!
Кстати, по закону лишать общинника надела можно было только после того, как будут опробованы все другие, более гуманные меры. Однако эта оговорка абсолютно нивелировалась тем, что следить за ее исполнением было некому, и меньше всего тут можно было рассчитывать на сельское начальство. Применялись, как правило, две меры — продажа движимости и отобрание надела.
