А затем он натыкается на статью «О переселении» и вообще перестает что-либо понимать. В тексте «да, да, разумеется, — с помощью информации земских управ» говорится, что «опустошенная смертностью, дифтеритом, сибирской язвой и отхожими промыслами деревня, — деревня с забитыми воротами и окнами, — высылает ежегодно целые толпы переселенцев».
Корреспондент сообщает, что через его город «целыми вереницами тянутся» переселенцы в Тобольскую губернию — примерно 300 человек при ста подводах.
Это сообщение появляется одновременно с известиями об опустошении из-за чрезмерной смертности и опустошении из-за отхожих промыслов. Однако если появилось много пустых наделов, то становится непонятно — зачем же тогда искать земли за тысячи верст?
На сей раз, как выясняется, крестьяне переселяются от чрезмерной густоты населения.
«Как так? Люди мрут, как мухи, санитарные и гигиенические условия безбожны — и вдруг оказывается какая-то густота? Но густота налицо».
«Достоверные источники» уверяют, что «за десятилетний период времени в такой-то местности», в противоречие с другой местностью, людей умерло мало, или даже «никто не умер, а народилось видимо-невидимо».
Результатом стал такой рост «густоты населения», что на каждую (наличную) действительную, а не ревизскую, душу недостает и по четверти десятины во всех трех полях. А значит, этот вот излишек населения, разумеется, «в полном смысле слова обреченный на голодную смерть дома», тронулся в путь искать новых мест316.
Но тут читатель «включает» здравый смысл и начинает задавать неудобные вопросы. Откуда у этих нищих взялась сотня подвод, на которых они продефилировали через город N? Если им самим нечего было есть, то как они смогли купить лошадей, телеги, скотину и т. д.? До Западной Сибири ехать полгода, и все эти дни и месяцы надо чем-то самим питаться, кормить лошадей и коров, а это деньги и немалые!
А вообще говоря, что за выгода бедняку ехать за 3–4 тысячи верст на другой край земли, чтобы из нищего в родных местах превратиться в нищего на чужбине?
Если, допустим, ему в Томской губернии землю дадут бесплатно, то ведь избу, лошадь и все необходимые хозяйственных принадлежности он должен будет купить сам. А на какие средства? Он же нищий!317
Недоумение читателя нарастает еще больше.
Однако успокоиться ему не дано.
В новом номере газеты рассказывают о партии переселенцев из 30-ти семей, едущих в Томскую губернию. Среди них есть две семьи весьма зажиточных крестьян, один из которых имел на родине свыше 100 десятин собственной земли, 15 голов рогатого скота, 10 лошадей. Свое имущество он вез на шести подводах, куда впряжены были его собственные лошади.
Замешательство читателя в этот момент должно перейти в растерянность: «Народ мрет от малоземелья, но остающаяся после умерших земля неизвестно куда девается. Народ бросает землю — и опять эта земля, брошенная, никому не приносит добра. Мрет, бросает, — стало быть, пустыня остается? -
— Нет, не пустыня, а, напротив, необыкновенная густота, — до такой степени необыкновенная густота, что на действительную душу приходится едва по 1/4 десятины, чего недостаточно для прокормления даже в течение месяца…
И вот массы этого бедного, нищего народа пускаются в путь за несколько тысяч верст на
Но мужика, переселяющегося от 100 десятин собственной земли, — читателю уж ровно нечем объяснить: ни смертность, ни прирост, ни малоземелье, ни дифтерит, ни кровавый понос, ни что другое, никакие цифры, хотя бы самые достоверные, — тут не помогают. Богач-мужик прет в неведомую даль вопреки всяких уверений и доказательств — и окончательно сбивает с толку читателя…»318. И это далеко не все, что вызывает вопросы.
Чтобы разрешить все эти загадки, Глеб Иванович придумывает собеседника, «человека, более или менее озабоченного народным делом», и начинает с этим воображаемым читателем диалог.
Автор как будто слышит его негодующий вопрос: «Так что же, неужели, по-вашему, все, что пишется о народных несчастиях, вздор и чепуха? Неужели все это — пустые фразы и ложь? И, наконец, возможно ли издеваться над народными несчастиями, когда я сам, собственными своими глазами…», и т. д.319
Нет, отвечает Успенский, все, что пишут о народных бедствиях — «сущая правда». Бывает и много хуже.
ОДНАКО!!!
Есть в этой массе достовернейших бедствий какая-то черта, которая воспитывает во мне какие-то враждебные побуждения, рождает какие-то недобрые мысли относительно той же самой народной массы, которые мешают только сочувствовать,
Почему-то, одновременно со скорбью, с желчным упреком интеллигенции (здесь — земству —
