— Наше село дружное, работящее. Мы не любим скандальничать».
Сами крестьяне объясняли это тем, что их господа из рода графов Зубовых «исстари были хорошие и жалели мужиков».
Жители деревни делились на две как бы партии — богатых и бедных, и жили не вполне тривиально.
Полученными по реформе 1861 г. душевыми наделами ведали бедняки, «и всё устраивалось в интересах бедных».
А вот богатые, которых, видимо, правильнее называть зажиточными, создали товарищество из сорока человек и арендовали на шесть лет соседнюю землю, ведя там независимое от односельчан хозяйство.
«Дела их шли прекрасно. Земля, без всяких особенных улучшений, выхаживалась отлично и, если не было урожаев вроде немецких (как в соседней колонии меннонитов —
— Как же сравнить! — говорили садковские зажиточные крестьяне. — Разве мир может сравниться с нами? У нас человек к человеку подобран, у нас сила берёт, у нас сбруя, снасти, лошади — ты гляди что? — а у них немощь одна. У нас, один на другого глядя, завидуют друг дружке: один выехал пахать — глядь, и все тут, никому не охота отстать, быть хуже другого, а у них? Пока делёжка будет идти, время-то сева уйдёт, а у нас земля раз на все шесть лет делённая. На душевой земле у нас вдвое хуже против покупной родится.
— А зачем вы не назмите (не удобряете —
— Не рука. Своя была бы, стали бы назмить, а так, начнём назмить землю, выхаживать, а придёт новый срок, хозяин на землю-то прибавит»307.
Несколько лет назад в селе возникла какая-то секта, в которой состоят исключительно богатые крестьяне. Они посещают церковь и отличаются от православных разве что тем, что носят белые рубахи. Все сектанты «в высшей
степени трудолюбивы, деятельны, полны интереса к жизни. В этом отношении они составляют полную противоположность с остальными крестьянами, несомненно принадлежащими к православной церкви»308.
Село Успенка разительно похоже на Солдатское в описании Успенского: «Громадное по размерам, было заселено в начале девятнадцатого столетия гвардейцами. Природные условия очень выгодные. Крестьяне со своих оброчных статей получают столько, что им хватает на все повинности. Сверх этого, они имеют надел пятнадцать десятин на душу. Несмотря на всё это, крестьяне живут так же плохо, как и князевцы.
В миру у них продажность идёт страшная. „Каштаны“[139] („подкулачники“ или кулаки-мироеды — М. Д.) процветают. Поле деятельности для них, при сдаче разных угодий, обширное… Всё это люди с громадными голосами, нахалы, без правды и совести. Без подкупа их ни одно дело на сходке не поделается. С помощью их, напротив, всю деревню можно водить за нос. Рыбная ловля, мельница, луга, — всё это идёт, при их посредстве, за бесценок»309.
Мы слегка коснулись жизни лишь шести деревень двух соседних уездов одной из 50 губерний Европейской России и убедились в том, насколько разной была жизнь живших по соседству крестьян и как трудно привести ее к общему знаменателю.
Каждое селение — это отдельная история, это свой особый мир со своей атмосферой, своим отношением к труду, своей коллективной психологией, которая зависела от множества факторов (истории села, от той «химии», которая определяется теми, кто задает тон в коллективе и т. д.).
И не землеобеспечение механически предопределяет уровень жизни крестьян — жители Успенки с 15-тью десятинами на душу живут так же плохо, как князевцы, вышедшие на «кошачий» надел и вынужденные землю арендовать. Впрочем, садковские богатеи тоже арендовали землю и жили припеваючи, — разница была та, что трудолюбие не было сильной стороной жителей Князевки.
Безусловно все описанное Успенским и Гариным должно было отразиться в подворных описаниях этих уездов.
Там, конечно, будут фигурировать и размеры наделов, и градация дворов по посевам и численности скота, и средняя урожайность, и недоимки, обнаружатся и социальная дифференциация и сельский пролетариат, и остальные прибамбасы земской статистики, безусловно важные в определенном сегменте анализа.
Но отразится ли в цифрах хозяйственная бездарность солдатских, и усердие барских? А ситуация Садков?
Ведь земская статистика — это «обыкновенная таблица умножения».
Смогут ли цифры заполнить пробел между собой и живыми людьми, которых мы как будто увидели, благодаря таланту Успенского и Гарина, их внутренним миром, их мыслями, всем тем, что делает жизнь осмысленной или бессмысленной?
Боюсь, что нет.
И главное — сможем ли понять глубинный смысл того, о чем говорят оба писателя?
