Поэтому, прокляв раздвоенную и мелкодушную интеллигенцию, они обратили все свое сочувствие на народ, однако сочувствие это оказалось достаточно специфичным: «Появилось какое-то слащавое, чтобы не сказать слюнявое, отношение к народу… Всякое деловое отношение к народу считалось как бы неуместным. Народ стали просто хвалить за его непочатое, непосредственное чувство, а о том, в какой школе воспитывается это чувство, по какой дороге оно идет и пойдет — об этом не говорилось»329. Под школой Успенский подразумевает те условия, в которых деревня оказалась после 1861 г.
Доходит до смешного. Какие-то совершенно пустячные ситуации, например, некий парень укутал проезжему ноги (Успенский подозревает, что без двугривенного тут не обошлось)330, один мастеровой дал закурить папиросу и не спросил за это на водку и т. д. вдруг стали трактоваться как проявление «непосредственного чувства» народа и залог спасения общества: «С этаким-то сердцем… как у такого народа, да это что ж такое будет!».
Кстати, замечает Успенский, если на таких фактах «строить радующие и радужные теории будущего, то какую блистательную будущность должен я предсказать так называемому гнилому Западу» на том основании, что «один гнилой западник», с которым он в проливной дождь ехал на омнибусе по Парижу проехал несколько лишних длинных улиц, хотя ему давно нужно было выйти, только потому, что у Успенского не было зонтика, и парижанин держал над ним свой зонтик!
А если иметь в виду, что приезжих в Париже несколько больше, чем на деревенской дороге и что они не являются для парижан «предметом развлечения» и что, наконец, «человек этот сделал доброе дело не от нечего делать, а в силу сознания какой-то обязанности, то во сколько раз этот поступок будет выше поступка „одного из славных русских лиц“, воспеваемых автором»331?
Тем не менее «на таких-то тоненьких, как пленка кипяченого молока, как папиросная бумага, фактах стали выстраиваться в литературе добродушные, милые взгляды на народ. Можно даже сказать так, что литература стала строить народу глазки»332.
Понятно, что в этом «неправдышном», «миловидном направлении» реальные проблемы народной жизни отошли на далекую периферию.
Понятно также, что его ревнителям очерки Успенского пришлись не по нутру, поскольку нарушали их душевный покой. Эти люди только-только изобрели «средний, сочувствующий меньшему брату и ни к чему не обязывающий взгляд, только что успели поуспокоиться»333, а тут…
К тому же интеллигенция преуменьшает и нивелирует реальные проблемы деревни из-за, во-первых, неадекватных надежд на общину, а во-вторых, в силу «слишком обесцвеченного» взгляда на само понятие «народ», который с недавних пор стал представляться почти такой же «коллективной однородностью, как, например, „овес“, или „сено“, или „икра“»334.
В этой усредненной трактовке «народ — это что-то одномысленное, какая-то масса, где все частицы и во всем совершенно равны друг другу, одномысленны, одинаковы даже в нравственных побуждениях». Успенский замечает, что для него такая «коллективная однородность деревни хуже аракчеевских казарм». Трудно точнее сформулировать исходные изъяны традиционной историографии, вытекающие именно из подобных подходов!
Подобное странное «равнение» вытекает из слишком нерассудительного поклонения пред общинным землевладением, а главным образом пред ритуалом распределения общинных земель.
Это распределение также сделалось предметом неумеренного идолопо-клонения и неумеренных надежд.
Пред ритуалом распределения земель и угодий по душам и т. д. стали стушевываться все другие человеческие стороны деревенской жизни: нет ни восхода, ни заката солнечного, нет ни баб, ни девок, ни свиданий, ни песен, — все исчезло пред межевыми знаками и межевыми ямами.
Народ только и делает, что говорит о принципах обычного права, да о межевых знаках; с детских лет крестьянин якобы только и думает, что о колышках, столбиках, о дележе лугов и т. д. и т. д. Деревенские люди, если сходятся поговорить, то говорят непременно о высшей межевой справедливости.
Иной раз кажется, что все деревни наши населены кандидатами на судебные должности, штудирующими Пахмана или Якушкина. Пишут целые романы, в которых авторы воодушевляются планами генерального межевания, купчими крепостями и нотариальными актами335.
Это очень важные мысли. Успенский бьет в болевые точки народнического миросозерцания и «ноющей» историографии.
Ужасно то, пишет Успенский, что это идолопоклонство перед совершенством распределения земли, т. е. перед идеальным уравнением «
Из-за этого человек, который хочет «служить народу», попав в деревню, не понимает, где находится.
