Дело в том, что наличие общины не препятствует ежедневному возникновению в среде обычных, рядовых общинников, а вовсе не кулаков-живорезов, самых неприглядных, а то и просто отвратительных житейских ситуаций, резюмируя которые Успенский с горечью констатирует, что «все они угнетены и все угнетают».
А кулаки при этом отнюдь не инородное тело — они постоянно порождаются самим строем современной деревенской жизни. «Живорез» является результатом «общего расстройства деревенского организма, он есть цвет, корень которого в земле, в глубине всей совокупности условий народной жизни»323.
Здесь самое время заметить, что воображаемый собеседник возник в 1882 г. как продукт полемики Успенского со своими критиками.
Уже первые чисто деревенские очерки Успенского, позже собранные в «Деревенском дневнике», встретили массированное осуждение апостолов народничества.
Напомню, что в 1870-х гг. вовсю шла прямая идеализация деревни, народных «устоев» и «трудовой этики» крестьянства, которое изображалось как особый социальный и моральный тип высшего порядка и в таком качестве противопоставлялось другим классам общества.
Поэтому честные и откровенные очерки Успенского «народолюбцы» встретили в штыки.
«Меня упрекали в непонимании народной души, в преувеличении дурных сторон народной жизни и, наконец, вообще в неправильном толковании явлений современной деревенской действительности», — вспоминал потом Успенский.
Недовольны были все — славянофилы, народники либеральные и революционные. По нему прошлись такие монстры народничества, как Ткачев, Плеханов, Каблиц и др.
Огорчилась, например, Вера Фигнер: «Зачем рисовать деревню такими красками, что никому в нее забраться не захочется и всякий постарается от нее подальше»324. Успенский прокомментировал: «Она требует: подай ей мужика, но мужика шоколадного!». Того же, в сущности, требовал и Плеханов, тогда еще землеволец.
Клевета на народ!
Матрица кампаний поношения людей, говорящих неприятную правду, до 1917 г. мало отличалась от того, что было в советское время, разве что собраний трудовых коллективов не устраивали. В наши дни собрания заменил интернет.
А ведь Успенский не просто правдив, он беспощадно правдив, не говоря о том, что чувствует жизнь на порядок глубже и тоньше своих оппонентов.
В ноябре 1878 г. Успенский ответил своим критикам, что не может согласиться с приписыванием ему «специальности — ругать народ, „чернить“ мужика».
Негативную реакцию на свои очерки Успенский связывает прежде всего с появившимся в литературе «каким-то странным, небывалым взглядом на положение народа — взглядом, если можно назвать (как говорят дети) —
Происхождение этого взгляда, по Успенскому, таково.
Пореформенная атмосфера была насквозь пронизана упоением от отечественной самобытности и, соответственно, уничижительным антиевропеизмом.
Европа была презираема, европейские порядки были отвратительны, поскольку казались ложными. Русский человек казался «как бы случайно, на живую нитку, пристегнутым» к этим порядкам. И такое сознание было очень важно — отторжение, отталкивание от загнивавшей корыстной Европы создавало как бы подъемную силу для оживавшей «русской души», которая «понеслась было, как птица, ввысь, понеслась смело, фантазируя, не стесняясь и все норовя устроить по-новому…»326.
Однако жизнь оказалась куда сложнее.
Со временем обществу пришлось осознать — хотя и не сознаться — в том, что «живая нитка — не нитка, а канат» и что «западноевропейских язв в русском человеке так же много (или почти так же), как и в его подлиннике, да, вдобавок, и неевропейские-то черты русского человека также оказались с язвами»327.
Общество пыталось «остановить маховое колесо европейских порядков, увлекавшее нас на ненавистный путь всяческой неправды, нас, которые не хотят ее, которые хотят по чести, по совести и всё такое…», засовывая в спицы колеса такие «бумажные препятствия», как «славянская раса, славянская идея, православие, отсутствие пролетариата и т. д.».
Однако «все это, доказанное на огромном количестве листов бумаги, было смолото и растреплено не перестававшим махать колесом, которое как бы говорило при этом русскому человеку: все это вздор! Пролетариат у тебя и есть и будет в большом количестве… Ты фарисей! Обманщик, сам обворовывающий себя и жалующийся на какую-то Европу! обманщик и лжец! трус! лентяй! Сербская война была опытом на деле доказать, что все обвинения, раздававшиеся собственно в сознании каждого, кто хотел доказать, — неправда…»328.
Успенский, поехавший в Сербию, считает, что опыт оказался неудачным.
Однако литературе и обществу, попавшим на «ложную дорогу самовосхваления, самопрославления», было трудно смириться с этим новым и еще более тяжелым разочарованием и начать непростую работу над собой.
