Он ждет ежедневного, постоянного подтверждения якобы олицетворяемой в понятии «община» справедливости, а натыкается совсем на другое.
Например, на то, что государственная продовольственная помощь во время неурожая распределяется сообразно доведенному до аптекарской точности распределению земли. Однако на деле «при таком-то совершенно правильном распределении» беднякам достаются крохи, а львиная доля помощи оказывается в руках богатеев, у которых есть еще запасы хлеба прошлых урожаев и которые пускают помощь в оборот (это подтверждается множеством источников).
Такая раздача помощи исходит из круговой поруки общины, из того, что «здесь все друг за друга, а на деле такая раздача заставляет даже припрятывать хлеб, у кого он есть, чтобы даром не отвечать понапрасну» за бедноту. И это далеко не единственный пример подобной несправедливости336.
В подтверждение того, что в корне неверно «подводить „под одно“» всех деревенских жителей и все деревенские мнения и желания, Успенский приводит изумительное, на мой взгляд, по точности сравнение.
Предположим, что водопровод в Петербурге находится в общинном владении и что вода из него равномерно распределена по всем зданиям города, от дворца до лачуги за Нарвской заставой, и притом совершенно одинаковая вода, идущая из одного источника по одним и тем же трубам, которую каждый получает «по надобности его».
Можно ли на основании того, что вода распределяется «одинаково и правильно», спрашивает Успенский, считать, что равным образом «цели, желания, стремления» тысяч людей, живущих в тысячах квартир, также одинаковы — хотя бы до некоторой степени?
Правильно ли будет думать, что если вода распределяется между жителями «на основании потребностей каждого, „сколько кому надо“, то и материальные средства горожан распределяются так же равномерно и притом „сколько кому надо“»337?
Конечно, нет.
То же имеет место в деревне.
Между тем уравнительно-передельная община породила в обществе «фантазии» такого именно сорта, и совершенство межевых отношений экстраполируется на отношения нравственные, что неверно.
Конечно, продолжает Успенский, у деревни есть общие интересы, которые сплачивают ее воедино. Крестьян объединяют любые известия и слухи о земле, потребность в земле, угодьях, да и вообще все заботы об источниках жизни, и ради этого они могут думать и поступать солидарно.
Однако ведь и Петербург, безусловно, «восстанет
Однако это не спасет ни один, ни другой город от тех общественных противоречий, которые в них существуют338.
И он приводит действительно душераздирающие примеры, показывающие бесчеловечие общинного режима.
Он показывает, как далеки фантазии народников от реальных проблем деревни. А проблемы эти заключаются в том, что Россия и русские люди после 1861 г. проходят школу новой жизни.
Старое беззаконное крепостничество имело одно неоспоримое преимущество перед нынешним «полноправием», а именно: «искренность этой беззаконности».
«„Что хочу, то делаю“ и „ты мне подвержен“ — эти два положения, управлявшие русскою деревнею, были до такой степени всем деревенским жителям явно беззаконны, что решительно не было никакой надобности заподазривать в отношениях к помещику какой-нибудь подвох.
Дело было совершенно ясное; оставалось только изучать владельца, изучать его повадки, прихоти, привычки… Хоть и не всегда помещик представлял собою предмет, достойный изучения, тем не менее крестьянской мысли была работа, было о чем подумать, а главное, была некоторая мирская связь в виду одинаково над всеми стоящего беззакония»339, — отмечает Успенский.
Эта мирская связь в силу того, что произвол мог задеть всех в равной степени, иногда могла всерьез сплотить крестьян, могла сконцентрировать деревню на каком-нибудь действии, как, например, 80 семей гаринской Князевки, не захотевших по воле барина переселяться в другое место и просто исчезнувших из деревни в одну прекрасную ночь. Понятно, что строй крепостной деревни был безобразен, «но безобразие… было явно, просто, бесхитростно».
После реформы началась другая жизнь.
Теперь крестьянина уверяют, что он стал таким же свободным, как помещик, что он сам управляет своей жизнью, — то есть его как будто хотят поднять с колен и т. д.
Однако во всем чувствуется «какая-то нескончаемая фальшь и даже лицемерие».
Крестьянин не понимает, что ему можно и чего ему нельзя, он спотыкается и недоумевает на каждом шагу, натыкаясь при попытке задуматься на «сухой, мертвый взгляд педагога, вместо ожидаемой, по сладости речи, симпатичной, доброй физиономии»340.
