Теорема Столыпина полностью

Педагогу, т. е. властям, нужны от него только платежи: «Вся куча повелительных наклонений низвергается в деревенскую глушь в виде простого требования денег…

Всякая, самая благороднейшая мысль, направленная на общую пользу, откуда бы она ни шла, дойдя до деревни, превращается в простое требование денег. Проекты „оздоровления“, „образования“, „поднятия народной нравственности“, „оживления народа“, словом — всякая благая мысль, как только начала приводиться в исполнение, непременно начинается в каком-нибудь Слепом-Литвине прямо со „взносов“.

В Петербурге, в губернском городе, в уездном — идут разговоры, проекты, доказательства, прения; слышны разные, бесспорно умные слова: „развитие“, „улучшение“, а в Слепом-Литвине, во имя этих прекрасных проектов и слов, происходит только раскладка. Из таких слов, как „образование“, „развитие“, „улучшение“, в Слепом-Литвине, неведомо каким образом, образуются совершенно другие и всегда грустные слова: „по гривеннику“, „по двугривенному“, „по полтине“. И все эти гривенники и полтинники вносятся „без всяких разговоров“, а если и не вносятся в должном количестве, то все-таки каждый, старается заплатить, чувствуя, что за ним есть недоимка»³⁴¹.

А созданный реформой 1861 г. режим общинной жизни таков, что больной человек никогда не одолжит у кулака деньги на то, чтобы съездить в город взять лекарства, но на уплату податей — возьмет, причем за любой процент.

На общинном сходе за водку можно решить, что угодно — от бытовых проблем до преступлений, но только не «преступления против педагогических требований», прежде всего необходимости платить, которые с такой силой и неуклонностью «предъявляются деревне» что «они уже значительно изменили и те порядки, которые созданы были когда-то самою деревней».

Поэтому, говорит Успенский, можно восхищаться «аптекарским совершенством», с которым — до «драхм и унций» — община делит землю, но нельзя не видеть, насколько изменился «первоначальный идеал» под влиянием «интересов совершенно посторонних»³⁴².

На уравнительной справедливости дележки земли, пишет Успенский, «нельзя уже строить особенно пленительных фантазий насчет справедливости деревни вообще к человеку», убеждать себя, что «у нас „всякий“ равен „всякому“», поскольку фигурирующее при разверстке слово «душа» теперь вовсе не означает души и человека, обладающего ею вообще.

«Ведь вот Федюшка оказался не имеющим души. Ни в водах, ни в лесах, ни в полях, составляющих общественное имущество, ему не принадлежало ни сучка, ни рыбки, ни лоскута земли»³⁴³, — отмечает автор, у которого все время перед глазами стоит безродный сирота Федюшка, ставший из-за равнодушия мира вором — конокрадом и убитый оправданными потом по суду односельчанами*.

И не только Федюшка лишен права «считаться душою».

Успенский описывает существующие принципы разверстки — по едокам, по работникам, по душам, и говорит о новом искусственном значении души в крестьянском обиходе.

Если семья из шести человек имеет две платежные души и одного работника, то это означает, что из шести человек только двое «вкушают прелести переделов, а четверо сидят на шее двоих».

А вот старуха с дочерью и внучкой, не имеющие работника, в числе душ не считаются, а значит, все трое «не участвуют ни в лесах, ни в водах, ни в землях, а мерзнут от холода и побираются христовым именем». Если в семье, при шести человеках, умирает работник как представитель «души», то все шесть человек становятся бездушными.

* Замечу, что Плеханов, разумеется, назначил виновным в судьбе Федюшки царизм.

То есть каждая деревня имеет намного больше «подлинных человеческих душ», чем «патентованных», однако они не пользуются тем, что принадлежит общине³⁴⁴.

И очень тяжелое впечатление от этого разговора прямо наводит Успенского на такие вопросы, которые представляются «при малом знакомстве с деревенскими порядками почти неразрешимыми. Судите сами.

Деревня, где живет горемыка-сторож, не считающий себя нищим, деревня бесспорно самая богатая, какую только я когда-нибудь и где-нибудь видел (речь явно о Солдатском — М. Д.)». Да и вся степная Самарская губерния так щедро наделена естественными богатствами, что со своими урожаями в сам-20, а часто и больше, не зря считается настоящей житницей России.

«Роскошные (в буквальном смысле) луга» дают изобилие корма для скота, реки, впадающие в благодетельницу-Волгу настолько полны «съедобным живьем, что его, как говорится „ловить не переловить, есть не переесть“. А сколько всякой птицы, всякой дичи гуляет по луговым „мокринам“, по этим многочисленным степным озеркам, прячущимся в высокой душистой, изумляющей разнообразием порой траве! „Благодать!“ — вот что можно сказать, глядя на всю эту естественную красоту, на все это природное богатство местности…».