И в добавление к этим природным богатствам у деревни есть и денежное подспорье — ссудо-сберегательное товарищество, в котором участвуют все 70 дворов. Хотя в этом селении нет школы и фельдшера, но с 19 февраля 1861 г. никогда не было и
Что же еще нужно, спрашивает Успенский, «чтобы человек, живущий здесь, был сытым, одетым, обутым и уж во всяком случае не нищим?
Так непременно должен думать всякий, кто знает, что общинное, дружное хозяйство — не только спасенье от нищеты, а есть единственная общественная форма, могущая обеспечить
Так должен думать всякий, кто знает, что лучшей земли нет в свете, что из таких природных богатств, в соединении с общинным дружным владением ими, может выходить только добро и что наделенная ими община может только „улучшать“ свое благосостояние.
И, представьте себе, среди такой-то благодати не проходит дня, чтобы вы не натолкнулись на какое-нибудь явление, сцену или разговор, который бы мгновенно не разрушил все ваши фантазии, не изломал все вычитанные вами соображения и взгляды на деревенскую жизнь, словом — становят вас в полную невозможность постичь, как, при таких-то и таких условиях, могло произойти то, что вы видите воочию»346.
Вот, например, по соседству с крестьянином, накопившим 20 тыс. руб., живет старуха с внучками, у которой нечем топить, не на чем приготовить обед, «если она не подберет где-нибудь „уворуючи“ щепочек, не говоря о зиме, когда она мерзнет от холода.
— Но ведь у вас есть общинные леса? — с изумлением восклицаете вы — дилетант деревенских порядков.
— Нашей сестре не дают оттедова.
— Почему же так?
— Ну стало, выходит — нет этого, чтобы, тоесь, всем выдавать…
Или:
— Подайте христа ради!
— Ты здешняя?
— Здешняя.
— Как же это так пришло на тебя?
— Да как пришло-то! Мы, друг ты мой, хорошо жили, да муж у меня работал барский сарай и свалился с крыши, да вот и мается больше полгода!.. Говорят, в город надоть везти; да как его повезешь-то?.. Я одна с ребятами… Землю мир взял…
— Как взял? Зачем?
— Кто ж за нее души-то платить будет? Еще, слава богу, души сняли: видят — силы в нас нету.
— А работника нанять?
— На что его наймешь-то? Откуда взять?
— Как откуда? У вас есть своя касса, из ваших же собственных денег: там, наверное, и твоего мужа деньги. У вас касса есть общественная!.. Я знаю, там несколько сот рублей… Ты можешь заплатить за работу, и у тебя будет свой хлеб… Зачем тебе побираться? Проси там денег: там деньги ваши, собственные.
— Ну как же! Дадут
А почему сторож, о котором говорилось выше, «член общины не может найти поручителя в 15–20 рублях», в то время как у сельского схода есть общественные суммы, а в селе есть банк, получающий кредит на 15 тыс. руб.?
И этот общинник исключает для себя возможность поправить свои дела работой, «которая у него, да и у всех его односельчан под носом, когда всем видно, что 20 рублей он отработает».
И автор задает вопрос: «Что ж это за волшебство? Что это за порядки, при которых в такой благодатной стране, при таком обилии природных богатств можно поставить работящего, здорового человека в положение совершенно беспомощное, довести до того, что он среди этого эльдорадо ходит голодный с голодными детьми и говорит:
— Главная причина, братец ты мой, — пищи нету у нас — вот!
В этакой-то роскошной стране, при общинном-то хозяйстве, в местности с кассами, банками, в местности, где нет недоимок, работящему, обремененному семьей человеку — нет пищи?
Что ж это за порядки такие?
Согласитесь, что если бы в этой деревне на семьдесят дворов вы встретили только этого сторожа, только старуху и бабу, о которых было сказано выше, то и тогда они должны бы поставить вас в тупик. Но что скажете вы, когда такие непостижимые явления станут попадаться вам на каждом шагу; когда вы ежеминутно убеждаетесь, что здесь, в богатой деревне, ничего не стоит „пропасть“ человеку так, даром, за ничто, пропасть тогда, когда все благоприятствует противному? Очевидно, что в глубине деревенских порядков есть какие-то несовершенства интеллектуальные, достойные того, чтобы обратить на них внимание»348.
В «Трех деревнях», описывая поразительную, можно сказать, изощренно фундированную изобретательность мира в изыскании возможностей для коллективной выпивки, автор с горечью говорит, что «крестьянский ум, талант, мысль, вообще вся сила его природной даровитости… действует и тут — отрицать ее нет никакой возможности», но эти качества расходуются не на решение действительно насущных человеческих интересов деревни, а на то, как заставить соседа поставить миру ведро-другое водки.
А вот в таких делах, которые принесли бы «миру существеннейшую пользу, облегчили бы положение его, которые бы помогли поступить мирскому человеку действительно по-божески, — в таких-то именно делах, как на грех, в мирском деревенском жителе исчезает все: внимательность, наблюдательность, даже исчезает самая тень справедливости»349.
