В отличие от пьянства и платежей, для таких дел в общине не существует ни ритуалов, ни обычаев. Поэтому «нельзя не заплатить в срок оброка, аренды; но молча смотреть, как мрут „горлушком“ дети, — можно». Нельзя соседу простить сорока кольев, нельзя не обмыть любой пустяк, но можно за водку на волостном суде сделать любую несправедливость и «можно растратить крестьянскую казну в сотни, тысячи рублей…»350. Мы уже знаем, что слова Успенского подтверждаются множеством источников.
Успенский приходит к неприемлемому для всех народников выводу о том, что кулачество в деревне возникает органично, из самого способа организации жизни после 1861 г.
Вот каким он видит один из вариантов появления мироедов (были и другие).
Представьте себе, предлагает автор, положение крестьянина, который еще не настолько «одеревенел», что ему жалко своего ребенка и он не хочет, «чтобы тот умер как-нибудь случайно, „горлушком“», подобно множеству других детей, не хочет, чтобы его милого мальчика «колотил палкой какой-нибудь фельдфебель, чтобы его сек этот мир за баловство, за неплатеж повинностей».
И если это крестьянин осознал, в каких порядках он живет, то не возникнет ли у него мысли уйти в другое место, «где полегче, где поинтересней и посправедливей?»351.
А уйти отсюда необходимо, потому что невозможно объяснить миру, что умирающие дети, фельдфебели и порка — это неправильно, не по-божески. Мир эти вопросы не интересуют, потому что каждый крестьянин поодиночке задавлен им и уже не верит в то, чтобы община когда-нибудь подняла подобные проблемы.
И вот тогда, пишет Успенский, у человека появляется желание нажить денег и бросить эту жизнь, потому что второе подразумевает первое. И в эту минуту «в человеке талантливом, даже сердечном, который понял свое собственное положение, — начинает зарождаться кулак, сначала во имя полного нравственного одиночества (а о том, что отдельный человек в общине одинок, автор говорит постоянно —
Неразборчивость в средствах тех людей, кто не желает оставаться в дураках, «доходит до поразительнейших размеров», поскольку созданная после 1861 г. система крестьянской жизни не требует от человека «особенно строгой нравственности».
Появление кулачества, «этой аристократии современной деревни», еще больше ухудшает положение простого мужика и еще более ограничивает его мысль. Не меньше, чем на уплату податей, он трудится на кулаков, приспособивших к своим интересам «несовершенные формы современного общинного землевладения». Уравнительная система на поверку и так несправедлива, но «аристократия» вынуждает многих из тех, кто считается податной «душой», уступать им свои владения, причем, пишет Успенский, один иногда распоряжается наделами пяти-шести человек353.
Ну, и сколько же настоящих хозяев в деревне, если вычесть из общего числа жителей селения всех, кто не имеет и по закону права пользования землею, и помнить все, что автор уже сказал по этому поводу?
Едва ли не главная проблема деревни, по Успенскому, состоит в том, что жизнь крестьян лишена высшей цели — обязанность платить подати не может быть ею. Оставив позади жизнь, в которой все — и хорошее, и дурное — зависело от помещика, они, «незнающие, неумелые и неразвитые» не понимают своего теперешнего положения. Рядом нет людей, которые могли бы внести в общинную жизнь новую мысль, которые бы могли бы «новыми взглядами» осветить эту жизнь, и в нынешних условиях им просто неоткуда взяться.
И здесь он предъявляет счет адептам «неправдышного» взгляда на крестьян, т. е. пресловутым «народолюбцам», включая и воображаемого собеседника, которые отмахиваются от проблем деревни ссылкой на влияние кулаков, а «спасение и блестящее будущее» видят в межевых ямах и столбах, восхищенно усматривая при этом «проявления общинного начала в том, что вот эти два крестьянина выпили каждый по отдельной рюмке, закусили
Когда речь идет о великих идеях, изменивших умственную жизнь высших классов, то всегда говорят о личностях, которые внесли их в общество, преобразив его, и это естественно.
Почему же «смешно, и странно, и глупо» желать того же для деревни?
«Почему же для деревни нужна только земля, частые или редкие переделы; почему нужно увеличение только наделов, выгонов и вовсе не нужно идей, которые бы освежили этот ссыхающийся на копейке деревенский ум?
Почему так много забот и внимания сочувствующая народу пресса уделяет недоимке?
Почему такие энергические усилия энергических умов направляются на изобретение способов, которые бы уничтожили это народное бедствие?
Вообще, почему бедствие — только налоги и недоимки?..
