— Ага, значит собрались тут кибернетики, а я один, так сказать, корневого, университето-образующего образования — авиастроения, — подхватил Геннадь Андреич. Он все еще перелистывал меню. — Ну конечно, кибернетика теперь везде. У нас на "Физике" теперь тоже сплошная кибернетика.
— Угощайтесь, Геннадь Андреич, — сказал Анатолий миролюбиво. — тут у нас удивительные яства и закуски. И белое вино. Поднимаем бокалы сегодня за наш весомый позавчерашний сдвиг.
Геннадь Андреич добрался до нужной страницы в меню и сощурил глаза.
— Я бы и покрепче чего-нибудь выпил, если не возражаете. Замечательные вот здесь я вижу "собственные крепкие напитки по старинным рецептам": хреновуха, перцовочка, рябиновка, клюковка. Прямо сердце вздрагивает от такого многообразия. Правду сказать и от цен тоже, — он поднял на меня отчего-то злые глаза. — Это что же, Борис Петрович, кибернетика теперь настолько в чести, что может себе позволять такие банкеты?
Очевидно была у Геннадь Андреича ко мне претензия, которую не выказывал он явно, но всем своим возбуждением и телодвижением выдавал. Катя посмотрела на меня многозначительно и я конечно не мог уже игнорировать такое Геннадь Андреича поведение.
— Геннадь Андреич, могу я вас попросить со мною выйти, — сказал я как можно спокойнее. — Видно у вас ко мне дело какое-то и нам следует его обсудить и разрешить, не беспокоя присутствующих.
Я попросил Колю жестом дать мне выпростаться из-за стола, за которым оказался я зажатым между ним и Анатолием.
Геннадь Андреич тоже молча поднялся, прихватив со стола салфетку и в глазах его уловил я оттенок то ли удивления, то ли смущения. Повисла неудобная пауза. Явственно ощущалась неловкость, неприятность этой ситуация для присутствующих. Я прошел к выходу.
В дверях индивидуальных наших апартаментов встретили мы белоснежного официанта, который пришел видимо за основным блюдом, однако наш с Геннадь Андреичем удрученный вид и в этот раз не сулил ему успеха.
Мы вышли в банкетный зал. Было шумно, почти все столики в зале были заняты, гости шевелились, галдели. На мини-сцене, в форме сплюснутого прямоугольного параллелепипеда, играли музыканты, одетые, как и официанты, в светлые рубашки с темными брюками. Они исполняли спокойную инструментальную музыку, хотя громкость ее била по ушам. Мимо сновали официанты, слышался звон посуды, вилок, рюмок.
Я заметил, что запыхтел позади Геннадь Андреич, предвкушая по-видимому заготовленную речь, но решил не останавливаться и прошел к выходу из зала, в полутемный вестибюль. Здесь было разительно тихо, в сравнении с рестораном. Только затворились за нами двустворчатые двери, и шумное веселье осталось как-бы отсеченным от интимной полутьмы фойе. У гардероба стоял охранник, рядом с ним разоблачались двое посетителей. У стены я разглядел две тяжелые деревянные скамьи цвета мореного дуба с резными подлокотниками и спинками. В прошлый раз я их не заметил.
Я обернулся к Геннадь Андреичу, а он будто только этого и ждал и немедленно выдохнул:
— Это ты правильно отметил, Борис Петрович, что есть у меня к тебе претензия. И путь не покажется это тебе мальчишеством, даже обида!
Он порывисто мял салфетку.
— Позавчера я посчитал, что мы с тобой договорились о написании доклада для ректора с министерской комиссией. Что я возьму на себя этот доклад… — тут вдруг он замолк на секунду, а потом затараторил тоном повыше, — Я уж, Борис, не веду счет всяким мелочам, что не поделились вы расчетами последними своими, и что на банкет этот меня не позвали. Это я не учитываю. Хотя конечно это тоже накладывается. Я ведь прекрасно чувствую ваше с Николаем снисходительное отношение.
Он перевел дух.
— Но я это терпел стоически, — продолжал Геннадь Андреич, прибавив громкости, — возможно такая судьба наша, научных сотрудников старой школы, родителей и наставников. Но когда вчера Олег Палыч твой позвонил Ринату, — речь тут шла очевидно об Ринат Миннебаиче, руководителе кафедры "Технической физики", — и отчитал меня постыдно, за мое якобы "позорное" выступление у ректора, а затем попросил не участвовать ни в каком виде в подготовке к этому мероприятию, тут уж не мог я, который привык в людях, почти что в своих учениках, видеть только хорошее, не разглядеть, что злонамеренно оклеветан был, причем не кем-нибудь, а непосредственно тобою, Борис Петрович!
Я не имел возможности покамест вставить ни слова в клокочущий поток словоизвержения Геннадь Андреича. Вспоминал он и то, что не по своей воле бросил себя под колеса "движущегося паровоза министерства образования", а по собственному их указанию, о разговоре, который состоялся у него после заседания с таинственным гражданином, где было ему предписано, что и как делать. И что теперь он оказался между двух огней — сорвать важнейшее назначенное ему поручение или же выступить против вооружившихся против него руководителей двух кафедр и ректора.
