Апатичное состояние напало на меня. Я вроде бы и слушал Геннадь Андреича, однако же невозможность возразить, равно как и воображение Геннадь Андреича, увлекшее его чересчур глубоко в теорию заговора против самого себя, отвлекло меня от причины моего пребывания в гардеробе. Я стал обращать внимание на то, что охранники у двери и гардероба переглядываются и шепчутся, что посетители поглядывают на нас неудовольственно, однако же сделать замечание никто не решался.
Прерваны были мы неожиданно. Растворились двери в банкетный зал и оттуда в тихий, оглашаемый лишь голосом Геннадь Андреича гардероб ворвался музыкально-трапезный шум.
— Дорогие гости! — громкий окрик прервал Геннадь Андреича.
Из банкетного зала к нам направлялся неизвестный, в котором узнал я одного из курильщиков, что стояли перед входом в ресторан. Это был рослый мужчина с ежиком растрепанных волос над тщательно выбритом лицом, имевшем в анфас форму равнобедренного треугольника расположенного основанием вверх. Одет он был в широкую темно синюю рубаху, серые брюки-слаксы и начищенные черные ботинки с длинными прямоугольными носами, хищно поблескивающие в тусклом свете гардероба.
Он подошел к нам вплотную и заметил я огромные его ладони с толстыми пальцами с парой тяжелых колец. Под рубашкой на шее проглядывала толстая желтая цепь.
— Дорогие друзья, — громко повторил он с той самой не соответствующей ему любезностью, на которую обратил я внимание еще у охранника. — Вы немного смущаете наших гостей. Могу ли я помочь разрешить ваши разногласия?
Пока Геннадь Андреич раскрасневшийся, переводил дух после оборванной на середине обличительной речи, я поспешно сказал:
— Я прошу прощения, нам действительно нужно было переговорить и видимо фойе ресторана совсем не подходящее место…
— Не подходящее, не подходящее, — медлительно кивнул мужчина острым подбородком, перебив меня с некоторой снисходительной интонацией. — Одно дело, если бы вы спокойно, без лишней суеты говорили, а то ведь кричите как оглашенные, распугиваете уважаемых людей.
Он выставил перед нами указательный палец, как бы запрещая нам продолжать, после чего вытянул шею и обменялся какими-то знаками с охранником у входных дверей.
— Так, — он снова повернулся к нам, — Позвольте мне представиться. Зовут меня Иннокентий Валерьевич, я — хозяин ресторана. А, вы, я так понимаю, — он с прищуром посмотрел на меня, — посетитель по золотой карте?
Я почувствовал холодок в груди. Как будто застукали меня за чем-то непозволительным. Иннокентий Валерьевич сверлил меня острым своим оценивающим взглядом.
— Удивляюсь я, — сказал он с задумчивостью, обращаясь не ко мне как-бы, а к Геннадь Андреичу, — к кому только в руки не попадают мои карты. Недели две назад пришел один. Сидит, водку заказывает рюмку за рюмкой. Самую дорогую. Оказалось потом — нашел карту где-то, в такси что ли. Вот думаю теперь, что надо бы именные карты завести.
История эта рассказанная, в которой сквозил очевидный намек на явное мое несоответствие держателям этих самых карт, подействовала на меня отрезвляюще. Я не только не стушевался после этих слов, а напротив, жаром обдало мое лицо. Словно бы обвинил меня тип этот, Иннокентий Валерьевич в жульничестве, мошенничестве, сравнив со случайным пьяницей.
Только я открыл рот, чтобы возмутиться, Иннокентий Валерьевич, точно уловивший мое настроение, сам уже пошел на попятную.
— Вы, дорогие гости, не подумайте, — заторопился он, как-бы примирительно, — я это безо всяких намеков говорю. Карты эти — святое правило моего ресторана. Но, понимаешь, и я в своем праве, интересоваться, так сказать, что за людей обслуживаем.
Геннадь Андреич смотрел куда-то в пол, потерявши нить разговора, пока я продолжал слушать внезапного нашего собеседника.
— Вот, скажем, если ты, — Иннокентий Валерьевич перешел на "ты", — от исполкомовских или Захарова Вадим Вадимыча, я сам с тобой подниму рюмку за их здоровье, — он сверху вниз заглянул мне в глаза, ища по-видимому, положительного отклика. Не отыскав его, он с задумчивостью продолжил. — С Вадим Вадимычем мы старые дружки. Огонь и воду вместе прошли в начале девяностых, бывало я ему помогал и он меня поддержал меня в свое время серьезно. Непростое время было, когда я только поднимал бизнес…
Говоря вещи, которые казались мне излишне откровенными, называя известных судя по всему людей, о которых не имел я ни малейшего понятия, Иннокентий Валерьевич продолжал следить за мной прежним колючим взглядом, который не соответствовал вовсе выражениям радушной гостеприимности и некоторого даже панибратства, установленного им в разговоре.
Так же внезапно как начал, вдруг, без предупреждения, он оборвал рассказ.
— Как к тебе карта моя попала, фраерок? — серьезно сказал он, разом прекративши вежливый свой фарс и обратившись в совершенно соответствующий ему образ немолодого гопника.
