В четверг, без пятнадцати шесть вечера, я стоял на пороге ресторана "Чайка", теребя в кармане золотисто черную карточку. На крыльце, широким и задорным полукругом стояли несколько одетых по-деловому посетителей. Они курили и громко нетрезво смеялись. Выставляемой напоказ своей лихостью напоминали они мне частично школьников-гопников, которым хочется, чтобы как можно больше людей вокруг не усомнились в их отчаянной смелости.
Я покривился. Такие демонстративно гуляющие посетители были для меня похуже подозрительных вахтеров на входе в важное режимное учреждение. Делать, однако, было нечего и я торопливо просеменил мимо компании к дверям. Почувствовал я на себе один-два острых взгляда, после чего металлическая рама с квадратными полотнами закаленного стекла отрезала меня от недружелюбного и мнительного ресторанного крыльца.
В фойе было тихо и торжественно. Стены были красиво отделаны панелями цвета жженного дуба, я увидел широкую нишу под золотой надписью "Гардероб". В конце коридора широкие витражные двери, сейчас затворенные, вели в маячащий ярким пятном главный зал ресторана. У стены разглядел я охранника, не Рустама, другого. Слилась для меня в первый момент со стенами его темно-синяя форма.
Я прошел в гардероб и сдал одежду. Гардеробщик, пожилой мужчина, с пришибленным выражением лица, принял у меня пальто и вернулся с красивым металлическим жетоном с номером над прописной надписью "Чайка".
Я постарался как мог пригладить свой пиджак, выступая из гардеробной ниши обратно в фойе.
В тот самый момент входная дверь отворилась и вернулись курильщики. Были они оглушительно веселы, румяны с уличного холода. Не дожидаясь, когда обратят они на меня внимания, чего очень я хотел избежать, я поспешно подскочил к сливающемуся со стеной охраннику и протянул карточку.
— Я прошу прощения… — начал я.
— Здравствуйте, дорогой гость! — немедленно картинно отозвался охранник.
Было это по-видимому обязательное приветствие для владельцев подобных карт, потому что и дальше повел он себя театрально, как-бы подчеркивая необходимость такого своего поведения. Поклонился и выставил ладонь, предлагая проходить к широкой двери в залу. Заметил я при этом, что вернувшиеся курильщики тоже заметили мою карту, приостановились и примолкли у двери, что немедленнейше вызвало у меня чувство небывалой гордости, от которого тут-же стало самому мне стыдно.
— Вам столик или отдельный апартамент? — спросил охранник и заметил я теперь тонкий южный акцент.
После разговора с Рустамом я рассчитывал на приватную залу, не в последнюю очередь потому, что слышал много неприятных историй о дорогих ресторанах, когда наиболее именитые ресторанные гости отчего-то не умели терпеть соседей по столикам и случались конфликты, нередко доходящие до рукоприкладства, в которых служба охраны ресторана, важных гостей побаивающаяся, старалась участия не принимать и мало помогала членовредительствующим сторонам потасовки. Поэтому я негромко попросил проводить себя в отдельную комнату и проинформировал, что прийти ко мне должны еще несколько гостей и, чтобы всех, кто спросит Борис Петровича, немедленно провожали ко мне в выделенный резервуар.
В сопровождении сотрудника безопасности я проследовал через огромных размеров ресторанный зал, выглядевший, надо отметить, великолепнейше: с многоярусными люстрами и лепниной в виде парящих чаек на потолке, с аккуратными столами с белыми накрахмаленными скатертями и пышными шторами перед панорамными окнами. За ними открывался вид на освещенный газон с высаженным рядом голубых елей перед парковкой и трамвайной развязкой. Охранник привел меня в обильно освещенное просторное помещение без окон, с высокими кожаными диванами, окружающими белый прямоугольный стол. От общей залы отделяли комнату двустворчатые двери дымчатого стекла.
Усадив меня на диван, служащий пообещал мне официанта и исчез за дверью. Я остался в одиночестве за укрытым накрахмаленной скатертью столом с вазою с цветами в центре. Тут же громоздились четыре темно-коричневых папки меню в дорогом, тяжелом переплете, которому позавидовала бы "Большая Советская Энциклопедия".
Я отложил мою видавшую виды рабочую сумку-портфель, в которой, в запирающемся отделении, пряталась часть моих сбережений на случай, если золотая карточка не сработает. После чего принялся за изучение меню.
Пусть не смущает читателя излишняя подробность и эмоциональность, с которой описываю я впечатления, произведенные на меня "Чайкой". Я говорил уже, что не особенно частым посетителем был я подобных заведений, да вдобавок гнетущая элитарность убранства действовала на меня удручающе. Не в своей тарелке чувствовал я себя.
Через пятнадцать минут, еще до того, как официант в белоснежной рубашке и черных брюках с наиострейшей виденной мною стрелкой принес мне чаю, появился Анатолий. Он предусмотрительно оставил пиджак в гардеробе и был в рубашке. Видел я по его румянцу, что тоже не по себе ему в таком ресторане, и это меня, признаюсь, немного успокоило.
