— Нет, не то, — нахмурил брови Аменхотеп. — раньше, гораздо раньше. — припоминаю лицо твое из далекой молодости. В Но-Амоне может быть. Или еще раньше, в Митанни, в Хошкани, — он задумался. — Помню, словно в тумане. Как зовут тебя?
Радостно улыбнулся незнакомец.
— Прекрасная память, владыка Аменхотеп! В Хошкани, в храме Митры состоялась первая наша встреча. Равно, как представился я тогда — зови меня Баалом. А если имя это тебе непривычно, так как пришло оно из другой страны, можно и Мневисом, в честь которого сделал эту славную работу резчик из Иуну, — Баал повертел в пальцах каменную фигурку быка. — Хоть и не желаю я именоваться чересчур вычурно, туры, быки и тельцы всегда были моей слабостью.
Аменхотеп огляделся неуверенно по сторонам.
— Ты послушник храма Атона? — спросил он, зная почти наверняка, что такого жреца у Атона нет.
— К сожалению, нет, — сказал Баал, — Не того совсем склада я, чтобы быть смиренным послушником. Сам видишь, прямолинеен, дерзок, сложности у меня с чинопочитанием. Правильнее считать меня посланником от дружественных сил, желают которые помочь тебе.
Фараон-небтауи замолчал, внутренне напрягшись. Взгляд его скользнул по собственной белоснежной рубашке-клазирис и юбке-схенти, перехваченной поясом с вышитыми золотом знаками Великого Дома. Никакого оружия, только голые руки, и ни души вокруг. Но ведь это сон, всего лишь сон.
— Ох, владыка Аменхотеп, — протянул Баал, — стар становишься ты и подозрителен. Не желаю причинить я тебе никакого зла, желал бы — давно уж причинил.
Отказать в логике незнакомцу из туманного прошлого было нельзя.
— Перейду-ка я к делу, — Баал сделал серьезное лицо, — Прошу, выслушай меня. Великое и правильное дело задумал ты, небтауи. Одним усилием царской воли вытащить Та-кемет из жреческих междоусобиц. Исполнить мечту великой своей матери, воцарив над величайшей из стран единого бога-солнце — Атона. Поднять на уровень знати безродных, но талантливых ремесленников и лекарей. Добиться высочайших успехов в зодчестве, ирригации и медицине.
Аменхотеп сосредоточенно слушал.
— Однако знаешь ли ты, что против тебя в этой войне не только старый Та-кемет, с его старыми жрецами и знатью, но также и цари Куша, Вавилона и Тира? Ты теряешь союзников быстрее, чем слуги твои соскабливают со стен изображения старых богов. Границы твоей власти неумолимо сужаются.
— Зачем ты повторяешь мне то, что мне известно? — вспыхнул фараон, — Неужто думаешь ты, что не прислушиваюсь я к вернейшим моим советникам — Эйе, Сменкхаре и Патонемхебу? Не вижу я пока той опасности, о которой говоришь ты. Так, горстка мышей, задравших хвосты, пока отвернулась кошка, — он скривил лицо. — Если потребуется, есть у меня беспощадное средство погасить эти трусливые попытки укусить Та-кемет для тех, кого кормили мы с ладони!
— О, да, Аменхотеп, — напрямую, по имени обратился Баал к фараону. — Только не чересчур ли страшно эти средство, как если бы пытался ты погасить маслом лампад, разбушевавшийся в сухом тростнике пожар.
— Если не оставят мне выбора… — горячо выпалил Аменхотеп.
— Выбор есть всегда, небтауи! — Баал повысил голос и зыркнул на фараона так, что тот замолк. — Однажды был уже сделан выбор и до сих пор пожинаешь ты плоды его в виде оставленной на поколения земли вокруг Но-Амона.
Фараон молчал, переваривая сказанное Баалом.
— Я здесь не чтобы порицать тебя, — продолжил Баал миролюбиво, — У тебя есть для этого царица Нефертити, которой не вернул ты еще долга. Хочу лишь дать тебе совет, что иногда правильный выбор — отступить. Порой отступить означает победить.
Но Аменхотеп думал о другом. Слишком хорошо знал Баал все, что копилось на его сердце. Слишком много для случайного встречного много лет назад. Аменхотеп сосредоточился и вспомнил. Вспомнил этого отшельника. Много лет назад, когда прятала его мать царица Тийа от конфликта Домов жречества в Хошкани, столице Миттани, изучал он практики храма Митры, с их ритуалами, утробными пениями и окуриваниями. Тогда впервые почувствовал молодой принц, что скрывается за песнопениями и богатыми подношениями нечто большее чем древняя традиция. В сладковатом и горьком дыму тесных храмовых крипт, провалился он в пустоту, потерял ощущение пространства и увидел его, этого самого Баала, такого же дородного, пухлого, разве только халат тогда был на нем иной, расшитый на хеттский манер. Не удержались в памяти Аменхотепа детали того разговора, помнил он только, что высмеивал Баал жречество, едко и справедливо и осталось тогда у Аменхотепа стойкая уверенность, в том, что нет бога кроме страха, в старых культах, поклоняющихся каждой живности, обитающей на топких берегах реки Хапи. Как учила его мать Тийа, есть лишь солнце Атон, настоящий источник жизни и плодородия, и вера в него спасет утопающий в междоусобицах Та-кемет.
Лицо Баала расплылось в улыбке.
— Вспомнил меня, небтауи. Хорошо, тогда нет больше сомнений у тебя, что дружеский это совет, и не имею я никакого подвоха.
— К-кто ты? — прошептал смущенный Аменхотеп.
