— Ах, у меня столько имен. Не хотелось бы перечислять их все. К тому же это лишь сон, немного странный, немного вещий, но сон. Лови!
С этими словами он бросил фигурку быка-Мневиса в лицо фараону. Аменхотеп дернулся, попытавшись закрыться руками, и… проснулся в своей просторной опочивальне, в Большом дворце.
Большой дворец Ахетатона являл собой образец выдающегося строительного мастерства зодчего Бакта. Выстроенный в виде четких прямоугольных линий с разумно разместившимися залами, приемными, садами, купальнями и молельнями, а также целым городком для прислуги. Облицованный снаружи дорогим белым камнем, доставлявшимся в Ахетатон из далеких каменоломен Та-сэмау (верхнего Та-кемет), он сверкал в лучах солнца, и всякий паломник удивлялся этим словно светящимся белым чертогам, достойным сына богов.
Да и сам город был удивительно гармоничен. Ему не было и пятнадцати лет от роду, но строился он с учетом всех ошибок прошлого, превративших в запутанные муравейники большие города Иону и Но-Амон. Улица Первого жреца пронизывала город с юга на север, в параллель величественно несущему воду Хапи. Восточный квартал рабов был вынесен подальше от города, на восток. Но и его Аменхотеп с Бектом разбили с умом, в виде ровной сетки улиц с единообразными хижинами и площадями. В самом же Ахетатоне, помимо величественных дворцов для владык Аменхотепа и Нефертити, помимо циклопического Большого храма Атону, не менее скрупулезно и ответственно подошел зодчий и к жилым кварталам. Дома вельмож и сановников разумеется отличались от домов торговцев и ремесленников, однако все они следовали одному плану, общему архитектурному видению, выделяясь лишь размерами, часовнями Атону и помещениями прислуги там, где это было необходимо. Город блистал, подставляя белые, светло серые бока и крыши отцу Амону. Утрамбованные дороги, ортогонально разбегающиеся от широченного проспекта Первого жреца, островерхие стелы, прямоугольные арки над улицами, с окнами-бойницами и воинами в белоснежных рубахах-калазирис, все было подобрано, подогнано чтобы соответствовать значимости новой столицы и новой вехи в истории Та-кемет.
Аменхотеп принимал живейшее участие в решениях, деталях орнамента и даже архитектуры. С одинаковой въедливостью и ответственностью подходил фараон ко всякому делу, касающемуся нового Та-кемет. Вокруг себя собрал он талантливейших людей, лучших со всей страны. И не только среди знати, высокопоставленных придворных и жрецов выбирал фараон. Часть их, настоящих мастеров своего дела, возвеличил Аменхотеп из немху, как называли в Та-кемет выходцев из свободного незнатного населения. Взять хотя бы Бекта, старшего зодчего, которого отыскал фараон среди простых ремесленников в Но-Амоне. Или второго верховного жреца Атона, вслед за первым, самим Аменхотепом, выдающегося оратора Мерира, не раз одерживающего победы в словесных баталиях с опытнейшими жрецами Амона и Сэта. Будущего известного богослова в быстро схватывающем юноше фараон приметил в одном из малых Домов сепата Инбу-Хед. Не мог не вспомнить он и Аамеса, своего названного брата, выросшего при дворе в Но-Амоне.
С появлением Аамеса в семье Великого Дома связана была целая история. В бытность свою фараоном, отец Аменхотепа Четвертого, Аменхотеп Третий жестоко подавил восстание племен гиксосов, остатков иноземных династий, захвативших когда-то Та-меху (Нижний Та-кемет). Опасаясь повторения ошибок прошлого, Аменхотеп Третий безжалостно и кроваво уничтожил несколько их малых городов и деревень. В то самое время, дочери фараона, с позволения царицы Тийи, приютили во дворце подкидыша. Судя по чертам лица, Аамес был гиксовского племени, однако же отстояла его Тийа перед мужем и принят был он в многочисленную царскую семью. Аамес вырос и получил образование при дворе в Иуну, превратившись в виртуозного царедворца, дипломата, управляющего и разумного военачальника. Аменхотеп Четвертый, относившийся к Аамесу как к названному брату, отдавал должное мудрейшей матери своей, почившей царице Тийе. Ведь сама она, не царского рода, помогла увидеть, донести важность возвеличивания людей не по происхождению, а по заслугам и талантам.
Аменхотеп кряхтя поднялся с просторной кровати, представлявшую собой богато расписанную деревянную раму, установленную на четыре опоры в форме лап льва. Среднего роста, худой, он был еще не стар, однако уже продолжительное время спал в одиночестве. По положению, Аменхотеп имел несколько жен, одна из которых называлась старшей. Однако лишь одну женщину желал он видеть рядом с собою, и эта женщина велением злой судьбы не была с ним. Она не была далеко, при желании он мог видеть ее ежедневно и даже, если бы всерьез захотел, обладать ею. Но она не принадлежала ему, слишком много утекло воды, и многое потеряли они со времен юношеской своей любви, будто бы несоответствующей их высокому сану. Остальных своих жен Аменхотеп жаловал настолько, насколько удовлетворяли они его потребностям.
