Тогда он услышал из-за спины трубный голос, который протяжно сказал: "В царстве мертвых сегодня прибыло значительно. Спасибо за царский подарок".
Аменхотеп обернулся во сне и позади, на фоне серой изрезанной барханами пустыни увидел его — Анубиса. Массивная нечеловеческих размеров фигура возвышалась над Аменхотепом. Длинная шакалья морда почти нависала над фараоном, он словно бы смотрел поверх его головы на каменоломни и улыбался. Или так казалось Аменхотепу.
Вдруг раздался тонкий детский голосок из ямы, развернувшейся у его ног. Он обернулся к страшной, копошащейся массе людей и мгновенно выхватил из нее взглядом ребенка, маленькую девочку, напуганную, плачущую. Аменхотеп узнал в ней свою малютку дочь Макетатон. Она стояла там, среди бушующего моря тел, среди смертельной болезни, смотрела на него и кричала, и просила забрать ее.
"Царский подарок!", — услышал фараон страшный голос Анубиса и проснулся. В тот день он узнал, что его дочь Макетатон заболела.
Стоя в одиночестве, в сердце свой столицы, в главном храме Атона, Аменхотеп почувствовал, как стали влажными его ладони.
— Т-ты слуга Дома Анубиса из Инпута? — кое-как совладав с собой, глухо спросил он. Дом Анубиса был одним из наиболее яростных противников Атона.
Голос незнакомца был глух из-за маски, но также и красив, и бархатист:
— Почему же слуга? — ответствовал тот с некоторой иронией. — Для простоты, называй меня Анубисом и давай не будем сейчас о регалиях. Хотя визит мой и имеет отношение к заговору против тебя, сам я не являюсь частью этого заговора. Напротив, я пришел предупредить тебя.
Он сделал паузу, убеждаясь, что добился нужного внимания.
— Ты помнишь черные тучи, что пришли в Та-кемет, когда был ты еще юношей. Эти тучи, гонимые северными ветрами, пришли с островов горной гряды Тира, что за морем Уад-ур. Владыка Солнце ушел тогда с небосвода на несколько долгих недель.
Аменхотеп помнил те страшные дни, когда пропало солнце и только общая молитва Атону смогла расчистить небо.
— Эти тучи вернутся, — продолжал Анубис. — И на этот раз, их возвращение будет встречено не криками страха и отчаяния, а воплями злобы и мести. Те, кого считал ты вернейшими союзниками — предадут тебя, остальные, кого не успеют казнить, бегут, рассыпятся, спрячутся. Выбор твой труден и не готов Та-кемет к его тяжести.
Аменхотеп уже унял дрожь.
— Подожди! — вскричал он. — Какой выбор? О чем ты говоришь?
Анубис отвечал не шелохнувшись:
— Выбор, который принял ты от матери своей, царицы Тийи. Единобожие. Возвеличивание не по сословию, а по уму и расторопности. Успехи твои в медицине и градостроительстве, все это есть последствия такого выбора. Но не готов к твоему выбору Та-кемет и сепаты.
Маска говорила неспешно, но и не останавливаясь.
— Времени у тебя совсем немного, Эхнатон. Пусть будет тебе утешением, что семена, которые посеял ты, не пропадут в веках, хотя и постараются ближайшие потомки покрыть позором твои деяния и стереть имя твое. Прислушайся к Нефертити, когда увидишь ее. Царица — мудрейший из твоих советников.
Аменхотеп вспомнил теперь сон с Мневисом. Тот тоже говорил о Нефертити. Назвавшийся Анубисом между тем продолжал:
— Я знаю, небтауи, что пророчество мое не облегчит твоей участи. Однако, надеюсь, что поможет оно в отмеренный тебе Атоном срок принять несколько важных решений. Это все, что я хотел сказать. Прощай.
С этими словами Анубис сделал широкий шаг в сторону и скрылся за белым обелиском. Вечерело, и длинные тени частокола стел диагонально разлиновывали храмовый двор.
Аменхотеп видел, как тень Анубиса слилась с длинной тенью обелиска. Фараон подождал, ожидая, когда высокая фигура двинется дальше. Тень обелиска оставалась неподвижной. Аменхотеп встал и сделал несколько шагов, заглядывая с безопасного расстояния за угол той самой колонны. Описывая дугу, он спустился с постамента, подходя все ближе к обелиску. И даже когда уже знал ответ, по-прежнему отказывался в него верить. Обелиски были расставлены ровной сеткой, образовывая коридоры без стен между сторонами храмового двора. Площадь просматривалась насквозь. За обелиском, куда шагнул Анубис, никого не было.
Аменхотеп потерял дыхание. Острая игла боли, пронзила его сердце. Он тяжело опустился на колено, опершись о ближайшую колонну с овальными царскими картушами над самой землей. Смешанное чувство боли, страха и благоговения овладело им. Когда-то, во время самых первых проповедей царицы-матери Тийи им овладевало похожее чувство, как будто растворялся он в лучезарных словах священных гимнов, обращенных к владыке Атону. Теперь он снова испытал подобное. Будто старые боги пришли в Ахетатон, засвидетельствовать ему свое внимание. Или проститься.
