Аменхотеп пожелал остаться в одиночестве и вежливо обратился к падшим ниц жрецам и молящимся, с просьбой оставить его на время одного среди циклопической блестяще-белой колоннады. Воины фараона помогли паломникам великодушно позволить фараона остаться одному.
Когда шаги стихли, Аменхотеп снял тяжелую корону и опустился на колени. Затем он закрыл глаза и вознес Атону заученные слова его гимна. Голос фараона подрагивал, как и всегда, каждое слово гимна наполняло его силой, волей и страстью.
— Озаряется земля, когда ты восходишь, — голос плыл меж рядами стел, — Обе земли Та-кемет просыпаются, поднимаются. Трудятся они, выполняя свои работы. Творимое тобою неисчислимо, — Аменхотеп тяжело возбужденно дышал. — Все оживает, когда озаришь ты их сиянием своим. Все пути открыты, когда ты сияешь. Каждому отмерено тобою время жизни его…
Аменхотепу послышался голос, сквозь собственный почти крик. Он замолчал и прислушался.
— Воистину Тия, воистину, — низко и чуть сдавленно говорил голос, — Великой ты была владычицей.
Фараон открыл глаза и огляделся. Вокруг не было не души, отчего не по себе на секунду стало Аменхотепу. Он вспомнил неприятное чувство беспомощности, что испытал сегодня во сне. Может быть, только послышалось?
— Я не решился прерывать тебя, владыка Эхнатон, — сказал голос. — Так страстно ты возносишь молитвы единому Атону, что заслушался я. Прошу прощения, что благодарность моя к великой матери твоей, Тийе, заставила меня нарушить обязательный в таких случаях этикет.
Эхнатон поднялся. Площадка, на которую вели ступени и стояла жертвенная чаша, возвышалась всего лишь в человеческий рост над остальной площадью храма, с нее хорошо просматривались все ряды колонн. Он разглядел неподалеку скрывающегося за одним из ближайших обелисков человека в голубой, траурного цвета накидке. По правде сказать, Аменхотеп сумел разглядеть только нижнее полотнище. Остальное было спрятано за белым рифленым столбом.
— Ты жрец Атона? — спросил Аменхотеп ровным властным голосом. — Я думал мои телохранители вывели всех.
— Не совсем, небтауи, — голос был как бы с придыханием, с шипением. — Я знал твою великую мать, и следую за тобой и Атоном долгое время, однако сана жречества не принял.
— Я вижу у тебя мантию на манер жреческой. Если не служишь ты Атону, значит служишь кому-то другому. А закон карает смертью того, что поклоняется другому богу в Ахетатоне.
Полы длинной мантии дрогнули и подтянулись за колонну, как бы прячась от внимательного взгляда фараона. Голос, однако, сказал насмешливо:
— Не лукавь, владыка Эхнатон. Ремесленники твои прячут в халупах статуэтки Мневису и Маат, рабы молятся Себеку и Сэту. Думаю, не открою большого секрета, если скажу, что среди "воротников" твоих многие благоволят старым богам.
"Воротниками" называли в Та-кемет знать, традиционно носившую на шее тяжелые драгоценные воротники ожерелья-ускхи.
Аменхотеп бросил быстрый взгляд в направлении выходов из молельного двора. Верные телохранители, как и было приказано, стояли за широкими пилонами на входе. Фараона от них отделяло шагов пятьдесят, а то и все сто в каждую сторону.
Неизвестный между тем сделал шаг из-за обелиска. Теперь Аменхотеп смог разглядеть его целиком и вид этот не убавил ему тревожности. Ростом незнакомец был значительно выше фараона. Лицо его скрывала иссиня черная маска шакала, с высокими острыми ушами и длинным узким носом. Красные миндалевидные глаза шакала были подведены золотой линией со сбегающим вниз завитком, на манер амулета глаза Гора. Заднюю часть головы накрывал сине полосатый платок-немес, длинными фалдами обхватывая основание маски слева и справа. Морда шакала, блестящая, гладкая, искусно раскрашенная, словно вросла в тяжелый золотой воротник, из-под которого вниз ниспадал дымчатый голубой плащ. Длинный шлейф плаща рассыпался складками по выскобленному, выложенному плиткой полу храма, так что ни стоп, ни сандалий нельзя было разглядеть, хотя во время шага, мелькнула сухощавая лодыжка. Если бы не сделал он этого движения фараон, пожалуй, не мог бы с уверенностью сказать, что за маской и балахоном скрывается человек.
Неизвестный по-прежнему стоял так, что от поля зрения охраны Аменхотепа его скрывал ряд обелисков. Этот образ, синий, траурный, в пугающей маске Анубиса, проводника умерших, немедленно напомнил фараону его сон, но не сегодняшний, а давнишний, который всеми силами хотел он забыть.
Тот сон пришел к фараону вскоре после применения чумы для подавления многолюдного восстания в южном сепате Но-Амон.
Молодой еще Аменхотеп стоял над отвесным обрывом. Внизу, под его ногами развернулся карьер, каменоломни Та-кемет, огромные нагромождения плит, вырезанные полностью или частично из скальной массы. И там же внизу копошились люди. Много людей, тысячи и тысячи. Полуголые, в рваном тряпье, они ворочались, шевелились, стонали. Аменхотеп знал в том сне, что все они заражены чумой, умирают от нее, он видел влажные язвы на вздувшихся шеях, руках и ногах. Люди кричали, взывали о помощи, хрипели внизу, под ногами Аменхотепа.
