— Почему же мятежники не напали на тебя? — спросил Аменхотеп, чувствуя, что начинает нервничать, — Они ведь не гнушаются даже крысиными караванами.
— Видимо потому, что не соотносят меня с тобой, великий повелитель, — спокойно ответила она, — Ни для кого не секрет, что мы живем порознь. Мои визиты полезны всем, особенно тем десяткам больных, которых мы навещаем. Старой знати тоже нужны здоровые подчиненные. Я знаю, что дважды пытались сорвать мои пения в храмах Атона, но покуда ты — небтауи, высказаться открыто никто не решается. Видел бы ты, как повалил народ на молебен Атону, когда очистили мы от скверны рану увечного воина. Ничто так не вдохновляет людей, как дела, которые можно увидеть, потрогать, почувствовать. Не новые гимны. Не храмы, выше которых не строили еще в сепатах. А излеченный больной. Справедливый суд.
В каждом слове Нефертити, слышал Аменхотеп укор, укол в свою сторону. Как будто он добивался совсем не этого, не о той же самой справедливости были все его чаяния. Он злился, как это часто происходило во время последних его разговоров с царицей.
— Твои наблюдения, Нефертити, всегда были для меня важнее, чем все официальные визиты и договора моих военачальников и дипломатов, — ответил он. — Я бы хотел слышать их немедленно, а не спустя декаду.
— Я не сказала тебе ничего нового, Эхнатон. Ты заперся в Ахетатоне, возносишь молитвы единому Атону и чахнешь над своим непобедимым оружием. При этом почти каждый сепат севера имеет свою, неподвластную тебе армию. В Иуну возродили открытое поклонение Мневису и заключают независимые соглашения с Хеттами. В Но-Амоне жрецы Амона и Сэта не скрываясь проводят свои обряды, приносят человеческие жертвы.
Это противоречило информации, которую Аменхотеп получил утром от Сменкхары и Эйе.
— Наверное сейчас ты снова скажешь, что оружие твое непобедимо и ты можешь войти в Но-Амон в любой день. Сделать так, как ты уже поступал прежде — выпустить смерть и согнать умирающих в каменоломни. Только вспомни, что тот костер еще не погашен. Деревни вокруг Но-Амона вымерли, а люди с тех самых пор видят тебя карателем, а не освободителем.
Аменхотеп не мог этого слушать. Он вскричал:
— Ведь именно поэтому я нахожусь здесь, в Ахетатоне, Нефертити! Я отыщу спасение, я покажу, что не только лишь карающим бичом, но и живительным лекарством может быть благословение Атона. Знаешь ли ты, как продвинулся Имхотеп, знаешь ли ты, что добился он уже излечения крыс и совсем скоро сможем исцелять мы больных!
— Я знаю, что возобновил ты эксперименты над живыми людьми. Что "анубисы" твои сжигают на берегу Нила остатки бедняг, которых пожрала страшная гордыня Эхнатона. Ты не забыл еще что стало с нашей дочерью? Она тоже принесена была в жертву этой гордыне, — она перевела дух и вдруг взмолилась: — Убей ее, мой возлюбленный Эхнатон! Молю тебя, уничтожь следы всех своих опытов, вычисти страшную чуму из нашей столицы, и время сотрет эту язву с тела Та-кемет!
Нет, с горечью думал Аменхотеп, не смогут, никогда не смогут они вернуть того, что их связывало. Слишком много потерь пережили они вместе. Слишком на многое расходились их взгляды.
— Моя царица! — он схватился за голову. — Ведь мы хотим одного и того же. Славы Та-кемет. Благословения Атона. Почему не примешь ты необходимость создания лекарства? Оно спасет нас! Перед Атоном, перед нашей дочерью, перед землей. Мы будем прощены! Мы спасем жизни!
— Нет, мой небтауи, — снова тихо проговорила Нефертити, по ее щеке покатилась слеза. — мы не будем прощены. Ведь ты не лекарства ищешь. Ты ищешь сосуд с водой, который будет у тебя противовесом сосуду с горючим маслом. Наравне с мыслью о чудодейственном зелье, ты пестуешь мысли об устрашающей силе чумы, которую сможешь ты обратить на врагов своих. Урок мы выучили каждый по-своему. Мой урок, которому не суждено было осуществиться, — это уничтожить чуму. Отдать Атону и пескам Та-кемет разобраться с остатками заразы. Ты же сосредоточил в этом лекарстве всю свою жизнь, забыв про Та-кемет. Атон не простит тебе этого. И люди не простят.
Почему-то, в тот самый момент, страшно захотелось Аменхотепу прижать гордую царицу к себе. Она стояла перед ним, такая близкая и далекая с горящими глазами, ее слова раскаленными стрелами вонзались в его сердце. Он слышал ее и отчетливо понимал, что она чувствует, почему она говорит то, что говорит. Но он не сделал движения, только молча смотрел на нее.
— Я люблю тебя, Нефертити. Но я сделаю, как задумал и как должен. Ибо в той силе вижу я наше будущее. Только с ней не будет нам страшен никакой враг.
— И я люблю тебя, Аменхотеп. Будущее наше видела я в нас с тобою, под дланями благословенного Атона, а не у покрытого пузырями скверны тела нашей малютки Макетатон.
Аменхотеп не мог больше выносить ее взгляда. Он повернулся и пошел к выходу. Воды бассейна были черны как пустое небо.
