Открытие это меня неприятно кольнуло. Я предпочел бы поговорить с ним наедине и совсем уж не хотел, чтобы устроил мне Геннадь Андреич эмоциональную претензию прямо здесь, на кафедре. В этой связи возникло со мной в дверях некоторое замешательство. Разрешилось оно весьма внезапно, самим Геннадь Андреичем, обернувшимся на захлопнувшуюся дверь.
Прежде чем я успел придумать, как правильно к нему обратиться, после неоднозначного нашего расставания в "Чайке", он затараторил сам:
— Бо-бо-борис Петрович! — он даже споткнулся на моем имени от волнения. — Здравствуйте, дорогой мой коллега!
С некоторой нервической поспешностью он огляделся по сторонам, охватывая взглядом малочисленную аудиторию.
— Познакомьтесь, товарищи студенты! Борис Петрович, коллега мой с кафедры "Автоматизации и Информатики". Многообещающий молодой ученый!
На меня обратились взгляды студентов, которые очевидно пришли на кафедру по бытовым своим вопросам и не испытывали к многообещающим ученым ни малейшего интереса. Настала моя пора смущаться. Вот уж совсем не ожидал я такого приема. И совсем никакой иронии не замечал я в голосе его.
— Здравствуйте, Геннадь Андреич, — пробубнил я скованно.
— К Ринат Миннебаичу? — бодро спросил Геннадь Андреич еще до того, как успел я что-то добавить.
— Нет, — ответил я, — К вам. Хотел бы обсудить с вами доклад…
Снова Геннадь Андреич не дал мне сказать.
— Борис Петрович, — он поднял ладони — Извините пожалуйста меня за тот неприятный разговор. Ни малейшей не имею я претензии к вам за доклад по министерской комиссии, кто бы ни читал его и что бы ни читали.
Чересчур бойко говорил Геннадь Андреич, нервно. Будто и не со мной разговаривал, а перед присутствующими отчитывался. Коих и была-то пара незаинтересованных студентов, да пожилая секретарь, прилипшая к телефону.
— Можем мы с вами наедине поговорить? — спросил я.
Геннадь Андреич несколько растерялся и огляделся по сторонам, словно моя это была кафедра, не его.
— Только если вы этого, Борис Петрович хотите. Я поддержу любое ваше решение, хоть бы прислали вы мне его в виде электронного письма.
Все-таки уединились мы с Геннадь Андреичем в аудитории, в которой через пять минут должна была начаться лекция. Я с некоторой порывистостью выискал в матерчатой своей сумке-портфеле нужные листки со структурой доклада и подчеркнутыми местами, где требовалась помощь Геннадь Андреича. Сбивчато я излагал, мычал и подбирал слова, но все-таки сумел, как мне показалось, донести до давнишнего своего старшего коллеги, что опыт его и знания очень университетом востребованы. На всякий случай сознавался я, что накопилась у меня немереная куча других обязанностей, бытовых, с милицией непредвиденный случай, научные опять же расчеты, где забуксовали мы на проблеме функции времени, и выбором эксперимента на показ не занимались мы еще с Анатолием, и так далее; в общем нет у меня ни малейшей возможности сейчас заниматься еще и докладом. Вот совершенно нету ни сил, ни времени.
Говорил я, как обычно это делаю, глядя в пол, изредка только поглядывая на Геннадь Андреича, убеждаясь, что он меня слушает. По мере моего изложения, Геннадь Андреич менялся. Возбужденно-загнанное, румяное выражение, с которым встретил он меня на кафедре, перетекло сначала в нормальное, и узнавал я уже привычного, спокойного доцента старой школы. Однако не остановилось на этом, а продолжило сереть, сдуваться, делаясь изнеможенным, вымученным.
— Знаешь, Борь, — прервал он меня в какой-то момент, погасший и тихий. — Я ведь все понимаю, что делаешь ты это намеренно, протягиваешь, так сказать, руку помощи. Я это очень ценю. Мне очень стыдно за свою непрошенную инициативу прошлой недели, не пойму, какой меня черт попутал. По большому счету, никакой ведь пользы от меня, скорее всего на докладе не будет. Сам ты отлично справишься, как справился и с кандидатской и со статьями. Очень уж хотелось рядом постоять, есть здесь ощущение, искра что ли важного исследования.
Растрогал меня Геннадь Андреич своим признанием. Снял он как будто давно приросшую маску и предстал передо мной обыкновенным человеком, которым знал я его давным-давно, но совсем уже не помнил.
Естественно, бросился я его уверять, что страшного ничего тут нет, и что как ни глупо это теперь звучит, а помощь его мне действительно крайне нужна. Но он не слушал меня, продолжая говорить, и все труднее было следовать за его рассказом.
— Напугали меня еще, Борис, ох как напугали, высокопоставленные твои знакомые. Негоже, неприлично признаваться в этом мужчине моих лет… Струсил, как школьник… Высокий тот, лысый, что в "Чайке" мы встретили… А чем напугал-то, ну чем напугать меня можно?… Манеры эти, словно бы смотрит насквозь, все о тебе знает, энкавэдэшный какой-то утробный страх…
Началась учебная пара и нам пришлось переместиться на опустевшую лестничную клетку третьего этажа.
Я хотел, очень хотел рассказать растрепанному, откровенному Геннадь Андреичу, что и сам не особенно знаю гражданина этого, что познакомился с ним при страннейших обстоятельствах, но не слушал меня Геннадь Андреич.
