Чангпу сел за стол, напротив Каинг Лея, нервически скрестив пальцы. Глаза его горели. Он попросил выслушать его, глупого писаря, мысли. Не давали они ему покоя, не вмещались на клочки бумаги, где выкладывал он глупые свои, бессвязные рифмы. Прерываясь и нервничая, Чангпу заговорил об империи Вэй, о том, как непобедима она и сильна, в сравнении с окружающими ее варварами. Сколь величествен Дао и мудры наставники его, столь же убоги, темны и непонятливы кочевники, прячущиеся в норах, строящие города и хижины из грязи и степного кустарника: Жужань, Шаньшань, Хэси, Карашар. Но сердце его истекает кровью, видя, как империя Тобавэй, словно жерновами перемалывает этих диких людей. Топчет их специально выращенными и тренированными сяньбийскими конями, заливает стрелами арбалетов и машин, способных пронзить лошадь, рубит стальными мечами, сжигает и разрывает на части. Они, кочевые и отсталые не понимают за что. И он, Чангпу, тоже не понимает, что нужно империи в этих далеких безжизненных степях. Он говорил уже и с Цзуг Деем, и с Яодзу, но предстает перед ним будто перевернутая картина мира, когда сильный, умный и культурный император, преследует, унижает слабого, что никак не сочетается в мятежной его голове с миропорядком конфуцианства и светом Дао. Будто стая диких зверей, вымуштрованная императорская армия настигает, добивает, опустошает, насилует, превращаясь ту самую бесчинствующую орду дикарей, от которой защищалась.
Слушая пламенную речь Чангпу, с лица Кианг Лея сошел налет жесткости. Маска сурового воина, принимающего решения в одно касание, растворилась, и место ей уступила жалость, которую на войне принято было прятать, запихивать в самые глубокие сердечные складки. Он мог бы рассказать Чангпу о том, что империи не рождаются по-другому, что издревле только огонь и меч доносит до варваров слово мудрости и дисциплины, что отсталые хуннские княжества, не установи над ними жесткого контроля, начинают, словно рис на сильном огне, выплескиваться из отведенных им границ, перетекать, роиться и в итоге огромной необученной тучей сметать самые возвышенные, культурные империи. Что такое уже случилось сто лет назад, когда орда сяньбийцов под управлением рода Тоба, спустились из земель Жужани на юг и поглотили империю Чжуньго, слившись с ней. Отпрыски старой императорской династии бежали на юг. Северная империя носила с тех пор имя Тобавэй.
Вместо этого Кианг Лей поднялся, подошел к молодому Чангпу и положил руку ему на плечо.
— Ты еще молод и неопытен Чангпу. Ты устал сегодня и видел слишком много крови. Это пройдет через несколько битв. Тебе надо отдохнуть и выспаться.
Кианг Лей ободряюще смотрел в лицо Чангпу, в его блестящие темные глаза с расширенными зрачками, подернутые пеленой слез, высокий лоб и чумазые скулы. Смотрел прямо, дружелюбно, как смотрит опытный закаленный воин на новичка, когда тому требуется поддержка, совет. Так, как никогда не разрешалось смотреть на мужчин женщинам в Чжуньго.
Внезапно, словно Вэнь Нинг, которую Кианг Лей прятал, скрывал от всех, ум которой давно уже стал отточенным орудием расчетливого стратега, сердце схлопнулось устрицей и стало непроницаемой к страданиям и невзгодам, вдруг проснулась и выглянула. Ей захотелось погладить лицо Чжуньго, убрать с его виска и острой скулы потную прядь, выбившуюся из-под ослабшего жгута, прижаться к нему, обнять так, как не обнимают мудрые наставники и высокопоставленные военные. Она утонула в его взгляде на одну секунду.
Кианг Лей отвернулся и отступил от стола. Он подавил в себе дрожь.
— Иди Го Чангпу. Тебе надо выспаться. Завтра будет легче.
Могучая фигура Чжу Тао послушно придвинулась к молодому человеку, показывая, что аудиенция закончилась.
