Александр спокойным голосом попросил их не устраивать бучу из-за ерунды, потому что им тут жить вместе еще невесть сколько и уж скандалы точно их доконают; тут вступил Грег, из которого вырвались все обиды на весь белый свет, накопившиеся за много недель:
– Ерунда, ерунда – это вы тут несете всякую ерунду, чтоб вас всех, шесть тысяч идиотов заразились гриппом, парочку стариканов положили в больницу – и из-за этого всех сажать под замок, вообще не пойму, как вы все докатились до такого идиотизма!
– Минутку, Грег: ты приехал в мой дом, чтобы меня оскорблять?
– В твой дом, твой дом… это, между прочим, еще и дом твоих сестер – или нет?
Он явно пытался раздуть скандал, но Александр решил избегать конфликтов, прекрасно понимая, что на гумусе гнева вырастает урожай сожалений, поэтому он замер на месте, обвел всех глазами и отсчитал двадцать секунд, чтобы потом не сомневаться в своем решении.
– Ладно, оставляю вас тут расквашивать друг другу носы, вернусь завтра, подсчитаю очки.
И он развернулся на каблуках.
– Эй, погоди… а мои мидии?
– Мою порцию отдай собакам, размочи хлеб в бульоне, потом скажешь, как им понравилось.
Они смотрели, как он выходит с охапкой карабинов в руках – и он казался им единственным свободным человеком во всей стране, единственным, кто волен передвигаться по собственному усмотрению, сами же они – и они это чувствовали – обречены сидеть взаперти, сперва у себя в квартирах, теперь на этой ферме, без всяких средств передвижения, а главное – без всякой понятной цели.
Александр засунул винтовки в багажник «нивы», бросил запрещающий взгляд на Лекса и Макса, которые намылились было с ним – они застыли на месте; потом поехал вниз к родителям, перенес винтовки и патроны в столовую. Отец был в сарае, возился там с трактором. Александр, не вдаваясь в подробности, сообщил матери, что на вторую половину дня и, скорее всего, на всю ночь, он уезжает в «Ревиву». Предложил взять с собой щенков.
– Не, их оставь.
– Им полезно подвигаться.
Чтобы подманить кутят, Александр взял на кухне кусок засохшего хлеба и показал им. Они тут же принялись его лопать, хлеб хрустел на зубах, точно косточки свежепойманной добычи, но, если его как следует разжевать, он потом легко проходил в горло.
– Поезжай по проселкам, – советовала мать, встревожившись, что он собрался в такую даль при свете дня.
Уже садясь в машину, Александр увидел, что отец пытается закрепить борону на стареньком тракторе, чтобы взрыхлить поле под картофель. Он вернулся к матери, которая стояла на пороге.
– Слушай, не нравится мне, что он опять будет водить трактор.
– Оставь ты его; просто хочет разрыхлить землю. А вот в понедельник будем сажать и очень на тебя рассчитываем. Он решил увеличить картофельное поле в два раза.
Александр посмотрел матери в глаза.
– Ну, вот что: как будем сажать картошку и все остальное, ты бы правда сказала этим наверху, чтобы они нам подсобили.
– Твоим сестрам? Не дождешься, чтобы они свои ручки в земле запачкали. Агата даже маленькой никогда в поле не помогала, а уж теперь и вовсе не станет, тем более ходить целый день за сажалкой.
– Им бы оно, вообще-то, пошло на пользу… Нужно им придумать какое-то занятие, потому что иначе дело взрывом кончится, уже и сейчас искры летят, а там точно взорвется.
– Мы это вечером обсудим с твоим отцом. Пожалуйста, поезжай по проселкам.
– Не переживай, и карабины ему покажи, они на буфете.
Констанцу Александр обнаружил в бельведере. Оттуда они уже вместе смотрели, как внизу резвятся щенки. Малыши несмело исследовали незнакомую местность, обнюхивали все вокруг, однако не решались приблизиться к высоким деревьям, а уж тем более к оврагу, разверзшемуся возле самого здания. Воротники с них сняли, время от времени то один, то другой останавливался и принимался выкусывать бок или животик, похоже, кожа у них так и продолжала зудеть. То есть полностью аллергия еще не прошла. Сверху эти крошечные существа казались особенно хрупкими, ибо фоном им служила могучая природная вертикаль: три миниатюрные сомнамбулы из костей и плоти, а вокруг бескрайний растительный мир.
Констанца сварила кофе, пили они его на верхнем балконе. После начала локдауна в «Ревиву» никто не приезжал, они оказались наедине друг с другом в этой глуши, в лесу, сильнее прежнего отгороженном от мира.