Стремясь остановить его стрельбу, Георг и Хорст навалились на Алоиза.
– Ты рехнулся? – закричал Георг. – Тебе был разрешен только один выстрел! Ты убил всех!
– Пока крематорий не построен, я имею право тратить на них пули в любых количествах! – кричал Алоиз.
– При чем здесь пули? – кричал Хорст. – Ты испортил нам игру! Кем нам теперь играть?!
Сидевшая в резерве группа заключенных под руководством стоявшего внизу солдата стала утаскивать мертвых с поля. Через некоторое время игра возобновилась, и ружье протянули мне.
– Не бери пример с этого идиота, – сказал Георг. – Он нарушил правила: у тебя только один выстрел. Только один, ты понял?
Я кивнул, взял ружье. Оно оказалось особенно тяжелым.
В прицеле я увидел идущую на поле игру. Заключенные бегали с мячом. Я выбрал ведущего игрока и стал стараться, чтобы он не выбегал из поля зрения прицела.
– Ну, чего медлишь? – волновался Георг. – Он сейчас забьет нам! Стреляй!
Моя рука задрожала. Капли пота выступили на лбу, потекли на глаза и стали мешать видеть. Я вытер их и опустил ружье.
– Не могу… – сказал я.
Сидевший в стороне Клаус повернул голову, задержал на мне внимательный взгляд.
– Ты шутишь, новенький? – сказал Георг, сдерживая злобу. – Ты с ума сошел?
– Черт, они сейчас забьют нам! – в истерическом отчаянии закричал Хорст. – Быстрее!
В этот момент мяч влетел в ворота. Алоиз вскочил с места и начал прыгать как заведенный:
– Гооооол! Гооооол!
– Из-за тебя! – зло прошипел Георг и дал мне кулаком в лицо. Следом подскочил Хорст: он совершенно не владел собой. В ярости они начали избивать меня.
– Скотина! – кричал Хорст. – Из-за тебя мы продули!
Я был совершенно не готов к этому и даже не успел встать со скамейки – продолжал сидеть, закрывая руками лицо от ударов Хорста и Георга. Глядя на это избиение, Алоиз добродушно смеялся.
– Давайте, давайте… – приговаривал он. – Чем сильнее отлупите этого беднягу, тем больше шансов, что время открутится назад и вы победите.
Я думал, они сделают из меня отбивную котлету, но на помощь пришел Клаус – он оттолкнул Георга, а затем мощно ударил Хорста кулаком в челюсть.
Хорст отлетел, грохнулся на спину. Георг бросился на Клауса. Оправившись от удара, Хорст вскочил и тоже бросился на Клауса.
Вдвоем они повалили его на землю. Я понял, что, несмотря на мою любовь к новым милым друзьям, надо срочно защищать Клауса. Я бросился на Георга, навалился на него, стараясь стащить с Клауса, но в этот момент появился старший офицер.
– Прекратить! – закричал он.
Однако дерущиеся не слышали его. Другие солдаты бросились к нам и быстро разняли.
– Построиться! – скомандовал офицер. – Что здесь происходит? Учтите, все, кого я здесь обнаружил, будут наказаны! Если вам было приказано расстрелять отбракованных заключенных, их надо было расстреливать, а не футболом развлекаться! Кто придумал эту дурь?
Рядом со мной в строю оказался Георг. Он приблизил ко мне искаженное ненавистью лицо и прошептал:
– Предатель.
Белый дым тонкой струйкой поднимался вверх в лунном свете. Я и Клаус сидели в темноте на ступеньках казармы. Клаус курил.
– Не люблю, когда из людей делают игрушки… – сказал Клаус. – Человеческая жизнь – это не развлечение.
– Мне было трудно выстрелить, – сказал я. – Мне казалось, что я подружился с этими ребятами… Но теперь они меня ненавидят.
– Ерунда… – усмехнулся Клаус. – Я помогу тебе выжить среди этих шакалов. Они примитивны.
Сзади послышались шаги. Мы с Клаусом замолкли. Из казармы вышел Георг. Оглядевшись в ночной темноте и никого не заметив, он стал мочиться на дождевую бочку. Закончив дело, он стряхнул последние капли, повернулся обратно к казарме и тут заметил нас с Клаусом.
– А, вот вы где? – усмехнулся он, пряча член. – Секретничаете?
– Туалеты для кого построили? – сказал Клаус. – Теперь я понимаю, откуда здесь эта вонь.
– Учти, предатель, – сказал Георг, глядя на меня, – ты не всегда будешь под защитой Клауса. Мы еще поквитаемся с тобой.
Георг ушел в казарму. Я понял, что обе бутылки пива тоже разделят судьбу леденцов; а может, одна из них достанется Клаусу.
Нас раздели и поставили строем на открытой территории в женской части концлагеря. Если нас раздели только для того, чтобы нарядить в полосатую одежду, необязательно было делать это на улице, на виду у заключенных-мужчин, маршировавших за забором, и охранников на вышках. Одежду выдавали на складе, мы могли бы раздеться прямо там. Возможно, нас хотели унизить. От этой мысли становилось легче – появлялась логика.
Если удавалось найти логику, это помогало жить. Папа часто повторял чью-то фразу о том, что если у человека есть «зачем», он преодолеет любое «как». Если становилось ясно, что меня раздели, чтобы унизить, то переставало волновать, что меня раздели.
Эмоции умерли, включился разум. Отныне не имело значения, что со мной делают и что я при этом чувствую. Мир получил право делать со мной все что хочет, но с обязательством предъявить «зачем». Если объяснения не находилось, я придумывала его сама.
