Мимо нашего строя прохаживалась надзирательница в сопровождении женщины-капо. Обе внимательно осматривали каждую из заключенных: некоторых выдергивали и вталкивали в другой строй – там переминались с ноги на ногу старые и больные.
Мама стояла рядом со мной. Надзирательница выдернула ее из строя и втолкнула к отбракованным. Меня не тронули.
– Мама! – крикнула я, когда ее повели прочь.
Мама обернулась и очень спокойно сказала:
– Дальше без мамы. Ты справишься.
Их увели за колючую проволоку – в другой сектор лагеря. Я осталась одна. Больше я маму никогда не видела.
«Дальше без мамы. Ты справишься…» Это было совсем не то, что мне в тот момент требовалось. Я не хотела справляться сама… Я хотела, чтобы и дальше все было с мамой.
Теперь, когда вместо мамы пустота, я заметила, что внутри меня возникло новое существо. Оно было доброе, теплое, ласковое. Оно и стало мне мамой.
Раньше, когда мама была рядом, вечером после тяжелого трудового дня мы ложились спать в бараке, я закрывала глаза и засыпала. А теперь какой-то голос ласково говорил: «Ложись, моя доченька, моя золотая, ты устала, тебе хочется спать, ты ложись поудобнее, а я обниму тебя и укрою».
Эта игра в дочки-матери была мне необходима, она меня спасала. Я снова чувствовала себя маленькой, любимой и была рада, что мама меня защищает.
Куда увели маму – об этом я старалась не думать. Фантазии на эту тему угасали. Нежный голос заботливо говорил мне: «Тебе не надо об этом думать: это не для тебя, тебе рано, не по возрасту».
Когда я сидела в грузовике возле нашего дома или ехала в товарном вагоне, было радостно, что я стала взрослой: нравилось ощущать свою силу, распоряжаться, принимать решения. Но теперь, когда мамы не стало, я рухнула обратно в ребенка, и мне понравилось быть в этой роли.
Вспомнился Рихард. Когда я познакомилась с ним, он был сиротой: мама умерла, с папой ничего не ясно. Теперь, когда и у меня не стало мамы, а с папой тоже было неясно, я лучше понимала Рихарда. Каково ему было тогда?
Чтобы лучше понять Рихарда, его тоску, злобу и одиночество, мне понадобился концлагерь.
Получалось, что я стала заключенной концлагеря только сейчас, а он был им всегда. Но кто выстроил вокруг него колючую проволоку с вышками? Там, посреди Берлина – прекрасного милого города, по которому ходят благополучные девочки со скрипичными футлярами и звонко постукивают каблучками. Благополучные берлинцы не замечают, что заключенные концлагерей ходят среди них в полосатых робах по тем же улицам. Может быть, не случайно эти заключенные невидимых концлагерей становятся потом нашими охранниками в концлагерях реальных?
С оружием в руках я и Клаус шли по грунтовой дороге, проложенной через лес.
– Много ягод в это лето, – сказал Клаус. – Мама из них варенье делает.
Он на ходу срывал ягоды, ел, а некоторые, казавшиеся ему самыми вкусными, вкладывал мне в рот. Я смеялся, отворачивался, но он заставлял, так что приходилось глотать.
Ягоды были очень вкусными. Вначале было неприятно, что кто-то лезет своими руками ко мне в рот, пусть даже со вкусной ягодой. Хотелось не смеяться, а оттолкнуть его.
Мне вспомнилось, как мама впихивала в меня еду, а если я не хотел, злилась, кричала и замахивалась ложкой. Но я решил, что Клаус – это все же не мама: он простой крестьянский парень из многодетной семьи, где ни у кого не было своей комнаты, где все спали по лавкам в общем пространстве и не слишком-то считались с индивидуальностью каждого. Откуда ему понять городского пацана?
В конце концов, в простой заботе Клауса обо мне было что-то трогательное, искреннее и даже отцовское – он ведь мог и сам съесть эти ягоды, нисколько обо мне не думая.
В угоду зарождающейся дружбе я решил подавить физическое отвращение к прикосновению его грубых крестьянских пальцев к моим нежным городским губам: в конце концов, если это для меня так важно, я всегда мог сказать ему о своем неприятном чувстве и позже – зачем говорить об этом прямо сейчас?
Мы продолжали идти по дороге, он находил для меня все новые и новые ягоды, бросал на меня веселые взгляды, его твердые грубые пальцы продолжали лезть ко мне в рот, но я и сейчас ничего не говорил ему. Мое раздражение и злоба нарастали, но вместе с этим нарастал и запрет отвергать Клауса. Откуда он взялся, мой внутренний запрет?
Наверное, если бы я в тот момент спокойно проанализировал то, что со мной происходит, то обнаружил бы, что теплое, заботливое, отцовское отношение ко мне Клауса требовало расплаты – я должен быть для него хорошим, не расстраивать, принять, молчать, терпеть.
Доктор Циммерманн впоследствии сказал, что, когда после игры в футбол я почувствовал себя отверженным и одиноким, знакомая тоска начала заполнять сердце привычной пустотой, холодом и чернотой огромного чердака. И тогда я вдруг услышал голос с небес, который сказал: «Я помогу тебе выжить среди этих шакалов».
