Люди были правы лишь в том, что плохое случается с каждым индивидуально. С того момента, как плохое случилось, судьба перестает быть всеобщей: она сразу же становится индивидуальной. Лишь в этот момент, не раньше, человек наконец понимает, что никакой всеобщей судьбы не существует.
Пришедшая на водопой зебра видит притаившегося льва, но думает, что она не зебра, а общая масса. Но лев утащит не общую массу, а конкретную зебру – отдельную и индивидуальную.
Что интересно, оставшиеся зебры в этот момент даже не убегут: они продолжат стоять у водопоя и верить, что они общая масса.
Если у какой-то из оставшихся зебр вдруг возникнет беспокойство, она просто сравнит свои полоски с полосками окружающих, не увидит никаких отличий, и это сразу же ее успокоит. Зебра в очередной раз решит, что она нисколько не индивидуальность, а абсолютная общая масса. Тревожная зебра от этих мыслей повеселеет, вздохнет полной грудью и почувствует, как отлегло от сердца.
В то же время зебра, утащенная львом в кусты, может даже попытаться доказать льву, что он ошибся – произошло недоразумение, чудовищная ошибка, ведь она вовсе не зебра, а часть общей массы. Но у нее ничего не получится – лев легко докажет ей обратное.
Лев, например, скажет: смотри, вот мои зубы, а вот ты. Сейчас я погружу их в твое горло, и если умрет вся общая масса, то ты права. А если умрешь только ты, то прав я.
И только тогда глупая зебра окончательно поймет, как на самом деле устроен мир. Но будет поздно.
Стоя в строю в вечернем платье, я вдруг физически ощутила кожей, что вся защита, которую обеспечивает зебрам их всеобщая полосатость, – это полнейшая иллюзия: защиты нет.
Получалось, что не стоит слишком трястись от страха, что мне не хватило полосатой робы. Не нужно бояться отличаться, не нужно пытаться спрятаться. Моя наивная попытка спрятаться за полоски была похожа на попытку стать блондинкой. А также на попытки папы в любой мелочи выглядеть подчеркнутым немцем.
Впрочем, когда на нашей двери в Берлине нарисовали шестиконечную звезду, он нисколько не потрудился стереть ее. Думаю, он не стирал ее именно потому, что ощущал себя немцем – немцы ведь звезд не стирают. Звезда на двери немца – непонятное недоразумение, ошибка, абсурд, ее ведь просто не может быть.
Каждую осень к нашей двери прибивало опавшую кленовую листву. Листья были желтые и, если считать с черенком, то шестиконечные. Такую листву в одинаковой мере прибивало к дверям как евреев, так и немцев – осень не видит в людях важной тонкой разницы, не различает еврейских дверей.
Наверное, папа воспринимал звезду на двери просто как осенний листок – немец же не станет отгонять от своей двери осенние листочки, вдруг почему-то испугавшись, что его заподозрят в еврействе.
Впрочем, это была всего лишь моя догадка. А еще я вдруг поняла, чем отличается изгойство евреев Германии от изгойства чернокожих в Америке. Чернокожие не могут в зависимости от ситуации менять цвет: их черная звезда пришита к ним всегда – даже когда неудобно или опасно.
Роза, как я уже упоминала, была на моей груди грязно-белой и обвисшей. Я пыталась расправить ее пальцами, освежить, но ничего не получалось. Почему мне так важно было, чтобы эта роза выглядела красивой? Я понимала, что когда-то эта роза такой и была – белой, свежей, хрустящей. Должно быть, на нее просто наступил чей-то солдатский сапог, когда платье еще лежало на земле во время сортировки вещей из чемоданов новоприбывших…
Возможно, я носила платье той, кого уже не было в живых. Это напомнило мне большой пиджак Рихарда – тот тоже не любил его и всегда считал, что это пиджак умершего. Рихард очень страдал, когда ходил в нем по своему берлинскому концлагерю.
Сейчас я хотела только одного – во что бы то ни стало расправить эту розу. Роза воспринималась мною как знак жертвы. Обвисшая, сломанная, болтающаяся на груди, она приглашает любого, кто на нее посмотрит, сломать и растоптать меня тоже. Когда люди видят жертву, это воодушевляет их к нападению. И тогда становится гораздо труднее защитить себя. Я не хотела, чтобы меня воспринимали жертвой. Я попыталась вообще оторвать розу, но она сидела не менее крепко, чем хорошо пришитая желтая звезда. Почему эти нитки всегда так крепки?
Мы с Клаусом шли по лесной дорожке, уходя все дальше от разбираемого на кирпичи разрушенного дома. Клаус радовался, что командир отпустил нас. У зарослей Клаус остановился, оглянулся, подмигнул мне, раздвинул ветки, увидел испуганное лицо девочки.
– Молодец, что не сбежала… – тихо сказал он.
С треском ломая ветки, Клаус сделал шаг в заросли. Треск оказался так громок, что я испуганно оглянулся. Но Клауса он не волновал. Он схватил девочку за волосы, повалил на землю, зажал ее рот рукой, отстегнул и отбросил ремень и кобуру, начал быстро расстегивать штаны.
– Этот дурацкий запрет на отношения с еврейками… – сказал Клаус, суетливо оглянувшись ко мне. – Приходится в лесу все делать… Готовься, ты после.
