Клаус ускорил шаг, ушел вперед, я отстал и шел чуть сзади. Я смотрел на его крепкую крестьянскую спину, и радость переполняла меня. Я вспомнил случай, который произошел однажды в отцовском офисе. Я был чем-то очень раздражен в тот день, поэтому плач еврейского подростка в соседнем кабинете показался мне особенно нестерпимым.
Я заглянул туда, чтобы его утихомирить, – он не давал сосредоточиться. Шанца в кабинете не было. На полу в очередной раз лежали чьи-то ноги. Я видел только ноги – не хотел видеть шире, мое зрение услужливо сузилось и стало почти тоннельным.
Около ног плакал подросток – ему было лет одиннадцать. Он противно размазывал по лицу слезы и сопли, чем разозлил еще больше – я терпеть не мог сопли и не прощал их никому.
Я схватил подростка за воротник и повел по коридору. Я хотел спустить его в подвал, чтобы его пристроили там в камеру к другим заключенным: подальше от отцовского кабинета. Но когда мы спустились по лестнице и проходили мимо черного хода, дверь на улицу оказалась открыта – через нее солдаты проносили ящики с документами.
Повинуясь какому-то злому импульсу, я потащил мальчика на улицу, грубо провел через двор, завел за угол и толкнул в спину: «Беги!» Мальчик сразу же перестал плакать. Он растерянно смотрел на меня, но не двигался. Я зло толкнул его снова, и только тогда он убежал. Пока бежал, продолжал растерянно оглядываться.
Самое интересное, что никто о нем потом даже не спросил. Очередная овца, вытащенная из огня. Очередная девочка, спрятанная в зарослях. Нет, ни то, ни другое – просто моя нетерпимость к соплям и крику.
Нас завели в большое помещение склада. Там уже были женщины – голые, как и мы: они надевали полосатые робы. Мы встали в очередь. Размеры не подходили, женщины интенсивно менялись между собой. Наконец подошла моя очередь. На мне полосатые робы закончились. Я оглянулась к капо.
– Чего вылупилась? – сказала капо. – Голые будете ходить, вам понятно? Чего стоите?
Мы растерянно переглянулись. Голыми невозможно ни работать, ни просто жить.
– А в своей старой одежде остаться нельзя? – спросила я и сразу же получила ответ палкой по спине.
Когда-то давно папа садился рядом со мной у камина и от нечего делать начинал рассказывать что-нибудь о человеческой природе. В частности, он говорил о том, что, общаясь с человеком, наибольшую часть информации мы извлекаем из невербального взаимодействия, а не из диалога. А у животных невербальное взаимодействие – это почти все сто процентов общения.
В этом смысле концлагерь относился больше к животному миру: удар палкой, который получила моя спина, был нисколько не вербальным. Если воспринимать концлагерь не как аномалию, не как странный и неправильный курьез, а как необходимую, закономерную и неизбежную данность нашей цивилизации – а я убеждена, что воспринимать его надо именно так, – то получалось, что мы на всех парах мчимся к тому времени, когда человеческая речь отомрет за ненадобностью.
Для выражения чувств и эмоций – например, для восхищения оперной арией или для признания в любви – нам скоро нужна будет всего лишь палка. Мы все будем ходить с палками и все чувства будем выражать с их помощью.
К счастью, скоро внесли огромную охапку гражданской одежды и бросили к нашим ногам. Мы подбежали и стали выбирать подходящее.
Я была счастлива – ведь ясно предвидела, что обязательно случится что-нибудь хорошее и без одежды не останусь…
В тот день, когда мы выходили из вагона, папа незаметно сунул мне в руку маленькую темно-зеленую коробочку, которая всегда стояла у него в Берлине на прикроватной тумбочке. Он передал ее молча, всего лишь встретившись со мной взглядом. Я без слов понимала смысл этой коробочки, ведь я знала, что внутри…
Эта история произошла, когда папе было лет шесть. Он и другие дети играли во дворе, когда кто-то из взрослых сказал им, что не все листки клевера состоят из трех лепестков – иногда, очень редко, встречаются и четыре. Считается, что такие листочки приносят счастье.
Услышав про счастье, дети вдруг побросали игрушки и как обезумевшие бросились искать редкий листочек. Никто так и не смог его найти. Вскоре дети вернулись к своим играм. И только шестилетний папа остался искать. Он искал упорно, небо уже темнело, начал накрапывать дождик, взрослые сказали ему идти в дом, но он не послушался – все искал и искал. Для шестилетнего мальчика это оказалось почему-то очень важным – во что бы то ни стало найти удивительный листочек, который принесет всем счастье…
Мальчик искал долго, стемнело уже совсем, взрослые над ним смеялись, но мальчик упрямо продолжал искать – теперь уже с раздобытым где-то фонариком, под каплями дождя. К сожалению, листочки ему попадались только обычные, а тот, особенный, драгоценный, так и не попался.
Мальчик расстроился. Он чуть не плакал. Его отцу стало жалко сына, и он сочувственно сказал: «Оставь. Не ищи больше. Никогда ты не найдешь его».
