Но мальчик не поверил отцовской мудрости – он продолжил поиски, и через некоторое время луч фонарика неожиданно выхватил из темноты мокрый листочек – у него были прекрасные свежие лепестки, и их было четыре!.. Мальчик не поверил своим глазам. Он сорвал этот листочек и побежал к папе.
– Я нашел нам всем счастье! – сказал он и вдруг разрыдался. Его папа не понял бурных слез и обнял сына, чтобы успокоить…
Мой папа засушил этот листочек, еще будучи мальчиком… С тех пор он десятки лет бережно хранил его в темно-зеленой деревянной коробочке. Каждый раз, когда я оказывалась в отчаянии и не знала, что делать, он подходил ко мне и молча открывал ее. Я смотрела на листочек и понимала, что хоронить надежду еще рано.
– Никогда ты не найдешь этот листочек, – сказал ему его папа.
Что заставило отца сказать это сыну? Может, его папа сам не нашел в своей жизни такой листочек? И теперь просто не верит, что это возможно?
Интересно знать, что я сама скажу будущему ребенку – если у меня будет будущее, а в нем ребенок, и если он будет искать такой листочек. Наверное, так: «Знаешь, такой листочек встречается очень редко. Ты можешь и не найти его. Но ты не расстраивайся – твой листочек все равно где-то есть. Твое счастье ждет тебя».
Я тогда еще не знала, что будущее у меня все-таки будет. И ребенок в нем тоже будет… Но этих слов он не услышит.
После того как папа передал мне на выходе из вагона темно-зеленую коробочку, она просуществовала совсем недолго: вскоре ее у меня отняли и отбросили – нам не полагалось ничего иметь.
Впрочем, листочек этот я уже видела, о его существовании знала, и для того чтобы верить в лучшее, вовсе не требовалось физическое присутствие коробочки в моих руках. Образ листочка жил во мне, напоминал о том, что удача обязательно будет, и удача случилась – нам принесли огромную охапку теплой гражданской одежды.
Мы бросились выбирать. К сожалению, я не оказалась слишком расторопной: кому-то досталось зимнее пальто, кому-то – рваная теплая куртка, а мне – полупрозрачное черное вечернее платье до пят с грязно-белой обвисшей розой и открытой спиной.
– Я должна это надеть? – спросила я.
В ответ моя спина получила новую порцию невербального взаимодействия, которое можно было истолковать как «да, мадемуазель, не сомневайтесь, это платье будет вам очень к лицу».
Женщины под нашим надзором вынимали кирпичи из кладки разрушенного лесного дома. Мы с Клаусом стояли в охране, когда подошел озабоченный командир.
– Своих посчитал? – спросил он Клауса.
– Да, – невозмутимо ответил Клаус. – Все сошлось.
Командир нахмурился – у него, видно, что-то не сходилось.
– Командир, можно нам отлить? – попросил Клаус.
Командир кивнул, сам заняв пост вместо нас.
– Побыстрее! – сказал он.
Мы с Клаусом поспешили в лес…
Нас выстроили на территории в женской зоне. Большинство было в полосатых робах, а несколько женщин – в гражданских пальто и куртках. Я же в длинном, до земли, вечернем платье с грязно-белой розой и открытой спиной казалась себе по-настоящему голой.
На ногах у меня были грубые старые истрепанные ботинки – они плохо сочетались с платьем. Мимо прошли двое солдат. Они скользнули по мне взглядом, переглянулись, посмеялись.
Когда я поняла, что привлекаю к себе внимание, стало по-настоящему страшно. Больше всего я мечтала сейчас спрятаться в лагерных серо-белых полосках – они были так прекрасны своей одинаковостью, так уравнивали наши шансы на плохое, так размывали границу между мною и всеми. Любое маленькое индивидуальное качество эти полосы легко топили в общем огромном безликом количестве.
Сейчас, когда я стояла в строю белой вороной, а точнее – черной среди полосатых, я вообще не понимала, как осмеливаются люди в обыденной жизни отличаться друг от друга – всем, в том числе и одеждой. Ведь это так опасно: они же делают себя такими уязвимыми, такими заметными. Почему они не боятся одеваться так, чтобы виден был каждый?
Мне кажется, в эту минуту я поняла людей, которые стремятся соответствовать моде, господствующему стилю, стандарту. Папа однажды сказал, что норма в обществе существует только для того, чтобы люди боялись ей не соответствовать.
Я была согласна с ним, но считала, что люди боятся недостаточно. Чтобы бояться в необходимой мере, им надо просто прокатиться в концлагерь. Надо попробовать на своей спине палку. Или ощутить на себе взгляды солдат, которым можно все.
Я часто встречала среди людей эту логику: со мной ничего не случится, потому что я – как все. Имелось в виду – ну не может же что-то плохое случиться вдруг со всеми сразу? Если я – как все, то почему что-то плохое должно случиться именно со мной?
Люди думают, что остроклювая птица зла не спикирует с неба и не выхватит жертву, если не сможет увидеть ее – то есть отделить от фона, состоящего из других потенциальных жертв. Те, кто так думал, одушевляли зло и наделяли его способностью видеть, различать, рассуждать – то есть способностью, которой обладали сами будущие жертвы, но которой вряд ли обладало зло.
