Каждое его избиение было искренним актом чистого самовыражения: он был художником. Он был солнцем. Солнцу не важно, кого освещать, а ему не важно, кого и за что бить. Он не выслуживался перед системой, не добивался от нас послушания и не испытывал к нам вражды: он, кстати, был одним из тех немногих капо, кто делился хлебом или случайно найденной в поле сырой картофелиной.
Что поделаешь, всяк носил в себе творческую природу, каждый творил как мог: солнце сжигало, а он бил. Его отличие от солнца было лишь в том, что он был менее свободен: приходилось подстраиваться под систему и давать свободу своим импульсам лишь в те моменты, когда они совпадали с нуждами системы.
Сегодня, увидев, что молодой коллега столкнулся со сложным случаем, старый опытный профессионал понял, что должен прийти на помощь – показать, научить. Старый коллега подошел, отодвинул молодого, взял меня за шиворот и терпеливо поволок к выходу из барака. Вот какой она оказалась – встреча двух солнц: одно солнце волокло за шиворот другое.
Наш староста барака стоял в проходе и провожал взглядом мои ноги, волочившиеся по полу. Это уволакивание было странным: проучить непослушного в таких случаях полагалось сразу, прилюдно, чтобы последствия увидели все.
Старый капо доволок меня до дверей и остановился передохнуть… Странности множились: если уж он решил утащить меня куда-то, зачем делал это собственноручно, а не поручил кому-то из заключенных?
У двери, с трудом разогнув спину, старый капо бросил вопросительный взгляд на молодого эсэсовца – тот стоял на входе в барак, мелко и нервно барабаня пальцами правой руки по ладони левой. Это был Рихард. Бросив на меня мимолетный взгляд, Рихард кивнул в сторону, указывая старому капо, куда волочить меня дальше…
Очки беспорядочно лежали повсюду – и на столе, и на полу склада. По коробкам были разложены уже отсортированные – с целыми стеклами, промытые в мыльной воде и высушенные; взрослые были отделены от детских. Вне коробок лежали те, что еще нуждались в сортировке: если стекло разбито, осколки нужно вынуть специальными щипцами, а все, что осталось, промыть и высушить.
Несортированные очки составляли на полу целую гору. Разбирать эту гору надо было осторожно – очки сцепились друг с другом, переплелись: словно боялись, что их разлучат.
Глухой старичок-заключенный печально раскладывал очки по коробкам – взрослые отдельно, детские отдельно. Меня, думаю, перевели сюда специально, чтобы я немного побездельничал. Например, до отца могли дойти слухи, что я сломал руку, и он мог попросить своего друга – коменданта лагеря – устроить мне тут санаторий.
А может, коменданту лагеря понадобилось что-то от моего отца как высокопоставленного должностного лица в Берлине, и он, перед тем как ехать в Берлин, обеспечил мне этот рай просто на всякий случай.
Так или иначе, я приходил и уходил когда хотел и даже был освобожден от участия в общих построениях, подъемах и отбоях. У других солдат я вызывал раздражение и зависть, но это не волновало, потому что теперь я полностью отделен от них – жил не в казарме, а в своей комнате в другом здании, и моим единственным напарником по жилью, а также единственным другом был олень на стене.
Виделся я с другими солдатами только в столовой, да и то, к счастью, издали. Мне хотелось еще больше минимизировать нежелательные свидания с ними, и, чтобы изолироваться от солдат, я стал приходить к концу обеда – когда почти все уже разошлись. Или приходил перед началом – когда никого еще нет. Брал себе еду, очень быстро ел, убирал за собой посуду и испарялся.
Бывало, что я не успевал уйти, а они уже вваливались – громко топоча, толкаясь, оживленно переговариваясь, отпуская дебильные шуточки и смеясь. Я украдкой поглядывал на них, пытался подслушать, о чем они говорят. Их коллективизм и единение, их общее возбуждение перед обедом, общие новости, общие шуточки – все это казалось мне убогим, неинтересным и почему-то пугало. И заставляло больше ценить свое одинокое и обособленное существование. Оно теперь казалось мне особенным, привилегированным – я ощущал себя спасшимся от толпы, обманувшим ее, смотрящим на нее сверху.
Мое высокомерие было похоже на то презрительное чувство, которое я испытывал ко всем мелким государственным служащим – бесчисленным фрау Носке. Я не любил стандартных людей, которые, не сумев найти в жизни ничего своего, пришли за этим к государству – здесь они без проблем, ошибок и мучительных поисков легко получили все готовенькое: и еду, и одежду, и смысл жизни. Таких людей я ненавидел и боялся. А о том, отношусь ли к ним я сам, я старался не думать.
Начальством подразумевалось, что регулярно работать я все же буду: я должен обеспечивать сортировку и промывку очков, а также упаковку их в коробки для отправки на какие-то склады офтальмологических фирм. Иногда, довольно редко, меня выдергивали из рая, отправляли на обычное дежурство – в крематорий, на вышку, на работы.
