Глухой старичок, работавший вместе со мной на складе, был моей персональной игрушкой. За глухоту его давно уже должны были отправить на тот свет, но я – как наглый ребенок, которому дали конфету, а он потребовал еще одну, – настоял на том, что на складе мне нужен знающий постоянный помощник: якобы я уже дал этому старичку необходимые инструкции, он уже в курсе складских дел, отлично справляется, и заменить его никак нельзя.
Возможно, начальство понимало, что на те же инструкции кому-то новенькому потребовалось бы всего пятнадцать минут, но мне, как баловню судьбы, просто пошли навстречу. Полноценного работоспособного заключенного мне никто не дал, а этого старого глухаря оказалось никому не жалко.
Этого деда я вытащил из газового огненного небытия просто ради забавы. Старичок и сам понимал, что его истинное место – не на складе, а в печке крематория, и много шутил об этом. Он говорил, что, если бы не я, он давно уже стал бы пеплом. Он жил теперь посмертно, воспринимая свое существование как загробное. Он относился ко всему философски и был для меня бесхлопотным – как и полагается пеплу.
Теперь, когда я и сам посмертен, мне легче понять этого деда. А в те времена его абсолютная бесхлопотность ставила его в один ряд с моими друзьями-покойниками из берлинского морга. С ним можно было говорить, но он, как и подобает покойнику, ничего не слышал и потому ничего не отвечал.
Его существование было абсолютно бессмысленным. Он ни к чему не стремился, не ставил перед собой никаких целей – он жил как деревянная кукла. Он существовал в пространстве концлагеря, но я не встречал на земле человека более свободного, чем он. С тех пор как у него убили всю семью, а самого его направили в газовую камеру, более свободного человека на нашей планете быть просто не могло.
Да, этот дед находился в полном моем распоряжении: он ведь теперь не принадлежал ни концлагерю, ни Третьему рейху, ни своей семье, ни самому себе: исключительно мне – своему спасителю и господину. Это было мое домашнее животное, на которое я мог в любой момент надеть праздничный ошейник и отвести на последнюю инъекцию.
Сегодня кроме этого старичка у меня появилась еще одна игрушка: доктор Циммерманн. Перепачканный засохшей грязью и кровью, он в странном оцепенении сидел за столом, на котором стояла коробка с очками.
– Вы были правы, Рихард, – тихо сказал он, не глядя на меня. – Я до последней минуты играл в свои игрушки… Вся ответственность – на мне…
– Ну вот, а еще учите жить других! – весело сказал я, достал шоколад, разломил его на мелкие кусочки и по одному стал аккуратно вкладывать доктору в рот.
Я бы не сказал, что сочувствовал его горю. Пожалуй, главным моим чувством было мстительное торжество – теперь этого старого деда учу жизни я, а не он меня. Подобное я испытал в Берлине, когда стоял под стремянкой, по которой, умирая от страха, карабкалась одна из фрау Носке. Жизнь оказалась устроена так, что рано или поздно я получал власть над всеми, кто когда-то портил мне существование.
Когда я был маленьким, то еще не знал, что рано или поздно все обернется так, что власть перейдет ко мне. Я не мог знать, какое волшебство прячется в простом факте течения времени. А взрослые – они могли бы это знать. Они могли бы предвидеть. И тогда они вели бы себя осторожнее с этим опасным малышом.
Рогнеде, например, могло бы хватить ума не настаивать на том, чтобы этот мальчик ел из собачьей миски – ведь в будущем мальчик может однажды завалиться в ее спальню с пистолетом.
Или, к примеру, папа. Он мог бы не так больно выкручивать своему мальчику ухо, когда вел его в темницу, где на полке стоял мокрый презерватив в баночке – ведь в будущем мальчик может прийти в спальню к жене своего папы и сделать с ней то, что должен делать только папа.
А вот новое ощущение власти над доктором Циммерманном требовалось мне вовсе не для того, чтобы отомстить ему. Власть нужна была мне только для уверенности, что он никуда не денется – не откажет, не бросит, не исчезнет.
Ощутив на зубах вкус шоколада, доктор Циммерманн начал мелко жевать, бессмысленно глядя в одну точку. Оставшиеся у меня кусочки я выложил перед ним на стол. Дожевав кусочек, доктор стал возить по столу руками, чтобы взять еще один, но шарил он не в том месте, где лежал шоколад. Я смотрел на него с удивлением: похоже, он не мог ничего разглядеть!
– Что у вас с глазами? – спросил я.
– Не знаю… Какие-то пятна…
«О боже, – подумал я, – один глухой, другой слепой, что за приют убогих я тут устроил?» Было похоже, что начальство этого не потерпит: мою богадельню разгонят, и у меня опять будут неприятности – утрачу право на индивидуальную жизнь, меня лишат уютной комнаты с оленем, книгой, конфетой и тишиной, переведут обратно в шумную казарму с ее убожеством, бессмысленностью, дебильными шуточками, травлей, ненавистью и кулаками.
