Вечером капо разыскала меня в бараке и грубо схватила за воротник.
– Не думай, что ты легко отделалась, – сказала она и выволокла меня из барака.
Поскольку к ночи я в барак не вернулась, все решили, что я тоже разделила судьбу беременных. Мое место на нарах сразу же передали другой заключенной.
Когда капо закончила рассказ, за окнами ее комнаты уже стемнело. Капо объяснила, что все это время Аида жила под номером умершей. Капо никому не рассказывала об этом, иначе пострадала бы сама. Аида и сейчас оставалась под номером умершей, но узнать ее в лицо было некому – администрацию интересовали только номера, старых охранников куда-то перевели, а заключенные тоже обновились – старые стали пеплом и вылетели в трубу.
– Значит, знают только трое? – спросил я.
– Да, – сказала она. – Вы, я, и Марта.
– Марта?
– Да, теперь она Марта.
Мне капо доверяла, но почему – объяснять не стала. По ее мнению, из-за этой истории она рисковала не слишком – всегда могла заявить, что Аида сама надела робу умершей. А кто переколол на ее руке последнюю тройку на восьмерку – об этом капо могла не иметь понятия. Даже если бы Аида проговорилась о чем-то на допросе, администрация поверила бы капо, а не Аиде.
Почему капо решила спасти Аиду – это для меня так и осталось загадкой. Возможно, Аида ей просто понравилась. Капо рассказала: когда ей вчера сказали, что всех оттуда разгонят – она поняла, что Аида больше не может там оставаться. Тогда она стала думать, куда девать эту заключенную. И пришла к выводу, что, если бы здесь оставался хоть кто-нибудь из старых охранников или заключенных, она отправила бы Аиду в крематорий – вместе со смертью Аиды навсегда умерла бы и ее тайна. Капо сделала бы это легко и нисколько не колеблясь.
– Кстати, если бы я знала, что вы заметите ее со своей вышки, я бы тоже отправила ее в крематорий, – сказала капо. – То, что кто-то окажется способен различить ее с такого расстояния, просто не пришло мне в голову…
– Где она сейчас? – спросил я.
– У вас есть сигареты? – спросила она.
Я отрицательно покачал головой. Тогда она спокойно достала свои и закурила.
– Она там, – сказала она. – Идите, пока в бараке никого нет.
Я стремительно шел по пустому бараку, заглядывая во все закоулки. Капо сказала, что она здесь, но никого не было. Наконец в самом конце барака я увидел девушку в полосатой робе. Она сидела на нарах ко мне спиной и что-то шила.
Я стоял и смотрел на ее затылок. Этот затылок я узнал бы из тысячи. У меня перехватило дыхание. Я никак не мог оторвать взгляда от тонкой белой шеи с синяками от чьей-то пятерни.
– Аида… – тихо сказал я.
Девушка продолжала шить.
– Марта… – сказал я.
Девушка не реагировала.
– Ты меня слышишь?
Девушка молчала.
– Это я – Рихард.
– Ты не Рихард… – сказала девушка, не оборачиваясь и не отрываясь от шитья. – Рихарда больше нет. Вообще ничего больше нет. Все сгорело.
Я обошел ее и сел на корточки.
– Аида… – прошептал я и почувствовал в глазах слезы.
– Марта, – сказала девушка. – Я теперь Марта. Я не знаю никакого Рихарда.
Я не верил своим глазам, ушам, не мог говорить.
– Единственное, чего хочется… – тихо сказала она. – Это чтобы все вы сдохли.
Я растерянно смотрел на нее. В голове совершенно некстати возник олень с моего коврика. Я не знаю, почему он возник. Я вытащил из кобуры пистолет и протянул его Аиде ручкой вперед. Аида посмотрела на пистолет, отрицательно покачала головой.
– Чтобы тебя не обвинили… – сказал я и сам приставил дуло к своей груди.
Аида с улыбкой отвела пистолет в сторону.
– Нет… живи… – сказала она.
– Зачем? – спросил я.
– Чтобы на тебя свалилась хотя бы половина того, что пережила я, – сказала она и продолжила шитье.
Персонально Рихард не был виновен ни в чем из того, что со мной произошло. Но меня это не волновало. Я никому не пожелала бы пережить то, что пережила я. Никому, кроме Рихарда. Он был исключением. Я мечтала, чтобы на него свалилось все это зло. Я желала этого сильно и мстительно.
Несколько месяцев назад я лежала в пустой лагерной кухне на разделочном столе. Я кривилась от боли, по лбу стекали капли пота, но я не издавала ни звука – знала, что нельзя.
Акушерка-заключенная сноровисто возилась где-то у меня внизу и наконец показала мне новорожденного мальчика… Он не кричал – как будто тоже знал, что нельзя. Он чувствовал, что не стоит возвещать миру о своем появлении: мир не будет в восторге.
Вдруг послышался шум, громкие торопливые шаги. В кухню вошла надзирательница. Она увидела новорожденного мальчика, которого растерянная акушерка держала в руках. Надзирательница гневно посмотрела на меня.
– Ты была беременна! – крикнула она.
– Я сама не знала! – злобно огрызнулась я.
Надзирательница выхватила мальчика из рук акушерки и, убегая вместе с ним, бросила взгляд на кровь на полу.
– Все убрать! – крикнула она. – Заканчивайте тут быстрее!
Дверь за ней со стуком захлопнулась.
Акушерка еще подтирала кровь, а я уже выходила из кухни на свежий холодный воздух. Уже через минуту следом за мной, торопливо закрывая все двери и гася свет, вышла акушерка.
