А потом исчезло и это – я перестал общаться с ним вообще. Мне почему-то никогда не приходила в голову идея попросить его о чем-нибудь. Если я попрошу, а он не выполнит – это могло родить во мне обиду на него, чего мне не хотелось.
Тем более что вероятность того, что он не выполнит, была очень высока. У каждого есть своя зона ответственности, и если моя зона ответственности – моя жизнь, а у него – весь мир, то клянчить что-то лично для себя в ущерб всеобщему мироустройству – неуместно, немножечко нагло, а главное – нелогично.
Я смутно понимал, что мир устроен так, что, если мне даже удастся что-то выклянчить, это будет в ущерб кому-то другому.
Нет, чужой ущерб меня нисколько не волновал, останавливало другое: я просто не мог поверить, что судьба мира управляется перекрикиванием просьб. Я легко мог поверить, что птичка, приземлившаяся на край гнезда с червячком в клюве, действительно не знает, кому из птенцов его сунуть, и в ее выборе огромное значение имеет крик кого-то из птенцов.
Также я мог поверить, что птенец, объятый страхом голодной смерти, тревогой незнания своей судьбы, огромными сомнениями в собственной ценности, будет истошно орать, чтобы хоть как-то повлиять на траекторию червячка.
В этом даже была логика – если птенец способен кричать громче других, значит, он сильнее, жизнеспособнее, а значит – именно его имеет смысл поддерживать. Полудохлые пусть умрут.
Но поверить в то, что наш сложный мир – огромное гнездо, а мы в нем птенчики, а небесный отец наш – что-то типа птички с червячком в клюве, и потому о своих тревогах и страхах надо как можно громче и чаще кричать куда-то в небо – эта модель была, на мой взгляд, оскорблением замысла творца.
Кроме этого, я не понимал психологического механизма, который мог заставить создателя что-то для меня сделать, а это понимание мне очень требовалось.
Моего одобрения творец не ищет. Угрожать ему бессмысленно. Чувства вины передо мной он не испытывает. Даже если, по моему мнению, он действительно виноват. С какой стати ему что-то для меня делать?
Иногда во мне возникал импульс поблагодарить его. Но в этом случае я без промедления возносил благодарность адресату и делал это сразу, не сходя с места, прямо там, где импульс меня застал, ведь малейшее промедление могло привести к тому, что я просто забуду о своей благодарности и не вознесу ее никогда.
Также я не ощущал себя участником какой-то неведомой сделки, в рамках которой от меня требовалось что-то в обмен на что-то. Я не рассматривал бога и всю его институцию как страховую компанию, взносы в которую уберегут меня от несчастья. И знаете, мне кажется, что он очень ценил то, что я оставил его в покое.
Было еще одно обстоятельство. Глядя на красоту и разнообразие нашего мира, мне казалось, что только веселое и по-детски озорное существо способно создать все это. Мне было жаль, что люди сделали из него какого-то тюремного надзирателя. Я и сам понимаю, что не имею права навязывать свой образ бога – люди имеют право на тот образ, который им нужнее. Оскорблен ли он этим образом? Думаю, что нисколько. Какой смысл оскорбляться, если с теми, кто не видит его во всех измерениях, можно просто не иметь дел?
– Ваш отец еще и жертвовал, – сказал раввин.
– Да, совершенно верно… Впрочем, сюда приходила моя теща… Когда бывала у нас…
Не знаю, на что я надеялся, когда вместо себя, долженствующего неукоснительно приходить сюда каждую субботу, попытался подсунуть новому раввину старенькую маму Рахели, приезжавшую к нам от силы раз в год, а после того как она умерла, вообще махнувшую рукой на любые ритуалы и начисто переставшую приходить в синагогу даже на Йон-Кипэр. Разумеется, эта замена не сработала.
– Да, мы всегда были рады приходу Леи, – сказал раввин. – И помним, как в прошлые времена она приходила сюда с маленькой Рахелью. Потом Рахель вышла за вас замуж, и… приходить перестала.
Я неловко усмехнулся. Разумеется, один лишь я был виноват в том, что Рахель, слегка набожная во времена детства и юности, перестала сюда приходить, когда стала моей женой.
– Вы пришли помолиться? – спросил раввин.
– Нет, – сказал я. – У меня возникло к вам одно предложение… Синагога – это ведь центр еврейской жизни, и я подумал, что…
В этот момент я замолк. Сначала даже не понял, почему перехватило горло, а к глазам подкатили слезы. Я больше не мог говорить. Раввин, заметив мое эмоциональное состояние, терпеливо ждал.
Дело было в том, что в эту минуту я вдруг понял, что не имею никакого права претендовать на помощь центра еврейской жизни: потому что я собственными руками давно уже отрезал себя от какой-либо еврейской жизни. А если так, зачем я пришел в синагогу? Какое право я имею просить что-либо здесь?
