После солнечной улицы в подъезде казалось совсем темно. Мы поднимались по скрипучей деревянной лестнице. Аида шла быстрее и ушла вперед. Было слышно, как она открыла дверь своим ключом и вошла внутрь. Мы продолжали ковылять, преодолевая ступеньку за ступенькой.
– Эти уроки музыки хоть немного отвлекали ее от мыслей о Рихарде, – сказала Рахель. – Теперь опять будет рыдать круглые сутки.
– Все равно больше нет денег на уроки, – сказал я. – Знаешь, иногда мне хочется понять – существует ли вообще еврейская нация? Религиозное сообщество существует определенно – в этом у меня сомнений нет. Но там я чужой.
Я остановился около нашей двери. На ней красовалась шестиконечная звезда, небрежно нарисованная белой краской.
– Надо это стереть, – сказала Рахель.
– Да, как-нибудь… – пробормотал я без особого энтузиазма.
Мы вошли в квартиру.
– Ты сделал свой выбор, – сказала Рахель. – Зачем тебе сообщество?
Этим Рахель продолжила наш разговор, который возник до того, как мы встретили Аиду, – он касался моего посещения синагоги.
– Не знаю… – ответил я. – Просто чтобы был кто-то, кто прибежит однажды ночью и крикнет – бегите, ваши дома поджигают. Иногда так хочется почувствовать, что ты не один…
– Ты прав – вместе гореть веселее… – сказала Рахель.
Последняя фраза Рахели полностью обесценила мое членство в каком-либо сообществе. Получалось, что выбор был не в том, умереть ли мне одному или спастись с кем-то вместе, а в том, умереть ли мне одному или все равно умереть, но в хорошей компании милых людей.
Что-то бунтовало во мне против такого взгляда. Ведь ясно же – сообщество сильнее одиночки: люди для того и соединяются, чтобы увеличить свои силы и чтобы их голос был услышан.
Например, евреев в Германии, думаю, примерно миллион. Что легче: убить кого-то одного или убить целый миллион? Разумеется, никто не станет убивать целый миллион. Это и технически невозможно, и шум поднимется.
Одно дело – разглагольствовать о вредоносности евреев – это, в конце концов, не так уж и трудно, всего лишь слова. Но совершенно другое – приложить огромные усилия и ресурсы к их физическому уничтожению – хлопотному, требующему уймы выдумки и денег, а главное – никому на самом деле не нужному.
Не нужному в первую очередь самой пропаганде – столько усилий она потратила на создание образа еврея как врага, и что она потом будет делать, когда евреев не станет? Снова тратить усилия на создание врага нового? Кому нужны эти напрасные хлопоты, если и старый враг прекрасно послужит еще многие столетия? Разумеется, нападать на имеющегося врага надо только так, чтобы он сохранялся как можно дольше. Враг – друг пропаганды, беречь его надо.
Любой рационально мыслящий человек, если он достаточно умен, должен понимать, что враждебность к евреям, которую нагнетает пропаганда, всего лишь необходимый трюк, ритуал, просто игра. Всерьез это принимать не надо. Если рейх объявил себя тысячелетним, где он будет каждые десять-двадцать лет подыскивать себе новых врагов?
Так ведь никакой фантазии не хватит: можно и до мышей, и до пауков докатиться. Я не спорю, мыши и пауки – это тоже плохо, их тоже никто не любит, на них легко можно будет перенаправить всенародный гнев, когда в Германии не останется евреев, но каких неимоверных усилий будет стоить выстраивание системы доказательств, что мыши или пауки подрывают экономику Германии, проникли в банковское дело, обманывают покупателей, растлевают детей? Честно говоря, если бы я работал в ведомстве господина Геббельса, я бы ни за что не взялся за такую непосильную задачу.
Я скосил глаза на Рахель. Она лежала рядом со мной в кровати и читала книгу. За окном было уже темно. На моей прикроватной тумбочке стояла маленькая деревянная темно-зеленая коробочка. Я отвернулся к стене и тихо запел древнюю немецкую колыбельную:
Позже Тео рассказал мне, как это было. Он вошел в комнату свиданий тюрьмы, его посадили за стол. Открылась дверь, ввели Курта. Сердце Тео сжалось: на лбу Курта была содрана кожа, под скулой темнел синяк, руки за спиной. Его посадили напротив.
– Как дела? – радостно спросил Курт. Было видно, что он счастлив видеть Тео и все эти синяки сейчас не имеют для него никакого значения.
Потрясенный следами мучений Курта, Тео вдруг почувствовал, что плачет. Курт посмотрел на него с тревогой.
– Что с тобой? – спросил он.
– Мне так плохо… – неожиданно для себя прошептал Тео.
– Расскажи, – сказал Курт, глядя на Тео с искренним сочувствием.
Тео растерялся: ситуация выглядела абсурдной – избитый и замученный узник тюрьмы с участием и состраданием расспрашивает молодого отпрыска из благополучной семьи, сегодня ночевавшего на хрустящих простынях, о невзгодах последнего.
