От немецкой жизни я тоже был отделен. Получалось, что я везде чужой. Я болтался в холодном космосе, один среди звезд, зависнув между планетами – на каждой из этих планет меня могли ждать тепло и любовь. Но тепло каждой из них было совсем не для меня. Одна планета, немецкая, считала меня чужим и не хотела делиться теплом, а еврейскую я оттолкнул сам: она хотела всего лишь необременительных ритуалов единства и общности, но я не считал нужным тратить на них свое время.
Мне вдруг вспомнился Рихард, который, сидя однажды в моем кабинете, говорил о том, что все вокруг него кипит и булькает, а он среди этого кипения ощущает себя лишним. Я вспомнил, что Рихард, печально посмотрев в окно, неожиданно сказал: «Видите ту птичку?.. Вот для кого жизнь».
Сейчас, в этой синагоге, все попадавшие в поле моего зрения люди стали казаться хорошо знакомыми друг с другом птичками, а я среди них – непонятным и странным чужаком.
Сейчас, когда мне было плохо и я остро нуждался в тепле еврейской планеты, что-то внутри меня сжалось и всем сердцем жалело о принятом решении отсоединиться.
Но, с другой стороны, полноценно пожалеть об этом решении тоже не получалось – проклятая, тяжелая, гордая печать злого и холодного одиночки, которая красовалась у меня на лбу, не допускала никакого компромисса, никакого даже малейшего подчинения себя чему-то общему, пусть даже это общее будет заботливым, теплым и добрым. Я бы даже сказал – материнским…
Рихард многое рассказал о своей матери. А мне есть что рассказать?
Это было очень тяжело – жить вне милого, теплого и шумного сообщества, пусть даже с его дрязгами и раздорами. Настоящая драма – не иметь ни малейшей внутренней возможности быть его частью. Почему я обречен жить в холоде? За что мне эта ясная прозрачность космического одиночества?
– Ребе, я переживаю очень трудные времена… – сказал я, когда справился с волнением. – У меня совсем не осталось пациентов.
– Почему? – спросил раввин.
– Я еврей. Вокруг меня распространяют много слухов.
– Например?
– Например, что я ем пациентов.
– Простите?
– Обжариваю их с луком и специями. А перед этим гипнотизирую тайными еврейскими способами. На моей двери нарисовали звезду Давида.
– У нас тоже все двери изрисованы… – пожаловался раввин. – Итак, вы хотите, чтобы всевышний послал вам пациентов?
– Нет, я не посмел бы просить об этом всевышнего. Хотя нисколько не возражал бы. Я хочу, чтобы пациентов посылала мне синагога. Часть денег из их оплаты я бы с удовольствием…
– Но где мы возьмем для вас пациентов?
– К вам приходят люди. Многие в горе, в отчаянии…
– Но мы находим для них исцеление в наших святых книгах.
– Но святые книги – это не совсем то, что им в данном случае требуется. Время движется вперед, ребе. Я понимаю, что, возможно, говорю об этом не с той персоной и не в том месте, но мой отец… Он всегда характеризовал вашего отца как человека поразительно открытого и прогрессивного…
Раввин молчал. Мы с ним были детьми во времена дружбы наших отцов. Я почувствовал, что упоминание его отца не сработало, а, может, даже навредило. Дружба отцов не обязывает дружить их детей. Симпатия ко мне со стороны его отца не передалась по наследству его сыну. На что я надеялся?
Я только сейчас разрешил себе вспомнить, что этот мальчик был в те времена замкнутым и злобным. Как получилось, что у такого веселого и озорного отца рос такой мальчик? Каким был его отец в действительности? Таким ли, каким казался мне со стороны?
Потерпев сегодня сокрушительную неудачу найти контакт с этим повзрослевшим мальчиком, мой разум окончательно сдался – обиделся, отключился, категорически отказался мыслить и полностью уступил место эмоциям. А эмоция твердой и мстительной рукой направила меня на новую глупость. Я в волнении усмехнулся и сказал:
– Может быть, это смешно, но еще одна причина, по которой я пришел к вам сегодня, – это конфетка…
– Конфетка? – в недоумении спросил выросший мальчик.
– Однажды ваш отец подарил мне конфетку… Я запомнил ее вкус на всю жизнь… Ваш отец… Он так любил меня… Он играл со мной, как ребенок… Прямо в этом коридоре. Мы с ним катались по полу – прямо вот на этих досках! Мой собственный отец никогда не играл со мной так… Я понимаю, это ужасно глупо, но…
– Да, иногда любить чужих детей легче, чем своих, – холодно заметил раввин. – Меньше обязательств. Извините, у меня начинается служба. Присоединяйтесь к нашей молитве – это поможет вам в ваших затруднениях.
И раввин ушел.
– Как позанималась? – спросила Рахель Аиду, когда она подошла к нам со скрипичным футляром в руках, и мы пошли дальше по улице.
– Не очень, – ответила Аида. – Я больше не буду играть на скрипке.
– Почему? – спросила Рахель.
– Новая учительница сухая и злая, она не любит меня и не любит музыку, – сказала Аида.
– У тебя новая учительница? – в недоумении спросил я. – А куда девалась старая?
– Папа, на какой планете ты живешь? – спросила Аида.
– Ей не продлили вид на жительство, – сказала Рахель. – Она возвращается в Польшу. Папа просто забыл, я уже говорила ему об этом.
