Я, конечно, понимал, что все мы – арийцы, и каждый из нас – часть великого арийского сообщества, а значит, делить арийцев на категории, на низших и высших – странно и нехорошо. Но, с другой стороны, если совсем недавно все люди на нашей планете были просто люди, а потом в результате последних открытий наших ученых оказалось, что среди людей есть высшие и низшие, тогда где гарантия, что и среди высших подобного разделения не отыщется?
Мысль о том, что некоторые арийцы являются более арийскими, чем остальные, и потому должны быть наделены определенными привилегиями, вовсе не казалась такой уж абсурдной. Особенно после того как меня самого объявили германской элитой.
Кстати, надо учитывать, что теперь я не только элита – у меня теперь еще и отец есть, и он не последний человек в Германии. Да, связь с еврейкой – это опасно, противозаконно, самоубийственно, но разве не должен я беззастенчиво пользоваться недавно обретенным правом быть любимым сыном влиятельного отца?
Христос тоже совершал самоубийственные действия, но он ведь знал, чей он сын… Знал, что его влиятельному отцу по силам вытащить сына из любой беды. Почему бы и мне не взять с него пример и не проверить, насколько я дорог своему отцу в действительности?..
Если он вступится и спасет, это убедит меня, что я для него действительно что-то значу. И тогда я буду жить радостно и уверенно. А если он не спасет меня, тогда я попаду в тюрьму или концлагерь за нарушение закона о чистоте расы и там погибну. Так ему и надо. Так мне и надо.
Аида, наверное, думала, что я смелый и благородный герой, отважно бросивший ради нее – еврейки – вызов германской государственной машине? Нет, я не уверен, что все так просто. Мысленно представляя, как мой отец в волнении носится по инстанциям, раздает взятки и спасает меня от тюрьмы, я чувствовал удовлетворение и мстительную радость. Побегал ради Тео? Побегай теперь и ради меня. Пропадал где-то черт знает сколько лет? Теперь плати.
Что-то подобное я уже испытывал, когда он бегал по архивам, хлопотал с бумагами, доказывал свое отцовство, подтверждал мое арийское происхождение. Мне нравилось, что он вынужден хлопотать ради меня.
Мой разум, наверное, работал отдельно от всего остального моего существа. Разум говорил, что в реальности тюрьмой рисковать все же не стоит. Вернувшись домой и растянувшись на кровати, я стал раздумывать над тем, как мне добыть для Аиды немецкие документы.
Была уже ночь, и мы с Рахелью лежали в кровати, когда послышался скрип входной двери.
– Пришла… – тихо сказала Рахель, не отрываясь от книги.
Я поднялся с кровати, нащупал ногами тапки и в пижаме пошел в комнату Аиды.
Аида снимала пальто. В зеркале я увидел, что ее губы ярко накрашены. Увидев мое отражение в зеркале, она оглянулась. Ни слова не сказав, она разделась, легла в кровать и выключила свет… Я стоял в темноте, не зная, как мне поступить… Наконец я протянул руку к выключателю и включил свет снова. Свет был тусклым. Аида лежала ко мне спиной, словно не замечая, что в комнате снова стало светло.
– Пап, я люблю его… – тихо сказала она.
– Ты его не любишь, – сказал я. – Это не любовь. Это другое.
– Вот как? И что же это? – насмешливо спросила Аида, повернувшись ко мне.
– Стремление с ними слиться. Стать как они. Раствориться. Выжить. Разделить их ценности. Это управляет тобой. Тайно от тебя.
– Пап, ну что ты несешь? – сказала Аида. – Это слишком сложно. Я немного выпила и уже не способна соображать.
– Ты еврейка, – сказал я.
Лицо Аиды стало сначала растерянным и беззащитным, но потом искривилось злобой. Она в гневе схватила книгу и бросила ею в меня.
– Хватит напоминать мне об этом! – крикнула она. – Я немка, понятно?
Аида решительно выключила свет и отвернулась к стене.
Я совершенно не ожидал такой реакции. Я был испуган. Немного постоял в темноте, потом тихо вышел…
– Она не хочет быть еврейкой, – тихо сказал я, сбросив тапки и забравшись под одеяло в нашу кровать.
– Хочет отречься от своей нации? – сказала Рахель, глядя в книгу.
– Рахель, не надо патетики, – попросил я с некоторым раздражением. – Просто признай ее право действовать в личных интересах, а не в интересах нации, к которой она принадлежит.
Рахель отложила книгу и удивленно посмотрела на меня.
– Но наша нация – это часть нас! – сказала она.
– Лично я этого не чувствую, – сказал я. – По-видимому, и Аида тоже.
– А я чувствую, – сказала Рахель и снова взялась за книгу.
– Значит, мы с тобой разные, – сказал я. – Я очень понимаю Аиду, когда она относит себя к немецкой нации. Я тоже себя к ней отношу.
Рахель отложила книгу и посмотрела на меня в волнении.
– Иоахим, но ты ведь подыгрываешь ее иллюзии. Люди знают, что мы евреи. Иллюзия – это опасно.
– Рахель, быть евреем тоже опасно, – сказал я. – Не отнимай у Аиды свободу принятия решения.
– Но у нее нет этой свободы! – воскликнула Рахель. – Как я могу отнять у Аиды то, чего у нее нет?
