Мне нечего было ей ответить. Мой взгляд скользнул по прикроватной тумбочке, на которой стояла маленькая деревянная темно-зеленая коробочка – та самая, которую я показал Аиде, когда надо было укрепить ее веру в лучшее. Я отвернулся к стене и тихо запел:
Мы стояли у подъезда ее дома. Тускло светил ночной фонарь. Мы держались за руки. Никто не хотел уходить первым.
– Спасибо… Такой прекрасный вечер… – сказала Аида.
– Тебе понравилось? – спросил я.
– Веселая компания… Прекрасные люди… Но… – Аида замолчала. По ее лицу пробежала печаль, но всего на мгновение – через секунду она уже снова улыбалась. Наверняка она хотела что-то сказать, но в последний момент передумала.
– Что ты хотела сказать? – спросил я.
– Нет, ничего, – сказала она.
– Скажи, – попросил я.
– Я все время чувствовала себя… еврейкой, – с досадой сказала она. – Как мне избавиться от этого?
– Ты не можешь от этого избавиться – ты еврейка, – сказал я.
– Но я такой же человек, как они. Зачем я держу это в голове?.. Вот ты… Ты держишь в голове, что я еврейка?
– Вовсе нет, – быстро соврал я.
Аида взяла меня за руку, обняла.
– Рихард… Нам не надо встречаться… – сказала она. – Связь с еврейкой рано или поздно навредит тебе. Это незаконно. Это тебя погубит. Тебя лишат работы, званий, отдадут под суд. Тюрьма, концлагерь… Ты же сам это знаешь.
– Я не отпущу тебя, – сказал я.
– Ты рискуешь больше меня. У тебя карьера, семья, отец.
– Ты тоже рискуешь.
– Мне нечего терять, – улыбнулась Аида. – Никто не сделает меня еще большей еврейкой, чем я есть.
– Никакая ты не еврейка, – сказал я.
– Не еврейка? А кто же я?
– Как кто? Ты немка!
– Я – немка? – рассмеялась Аида.
– Да, ты немка, – сказал я. – Самая настоящая чистокровная немка.
После этих слов я вдруг почувствовал, что мне стало удивительно легко. Мне по-настоящему мешало, что Аида еврейка. Этот факт постоянно сверлил голову. Дело было даже не в противозаконности и огромной опасности моих с ней отношений, а в том, что это было как-то неправильно. Даже без всяких законов и нравоучений мне всегда было ясно, что немец должен быть с немкой, а евреи должны быть с евреями. Меня угнетало, что я нарушаю какой-то важный порядок, заведенный людьми за сотни лет до меня.
Мне не хотелось быть нарушителем и совсем не хотелось рисковать. Эти немки, которые позже соберутся на Розенштрассе на манифестацию, потому что у них забрали мужей-евреев, – они все-таки отвоюют у Гитлера своих возлюбленных. Я уже не помню, когда это случилось, мне трудно напрягать ради этого свое посмертное сознание, я не хочу состязаться с хронологией – знаю, что она победит.
Немкам на Розенштрассе терять будет нечего: они благодаря бракам с евреями уже и сами стали изгоями – как Аида. А мне было что терять – я на взлете карьеры, надзор за мной чрезвычайно строгий, я эсэсовец, и для меня это дело действительно могло кончиться концлагерем.
Когда заходила речь о Розенштрассе, я ни от кого не слышал разговоров о том, какие молодцы эти женщины. Я слышал другое: зачем они вышли замуж за евреев? Вокруг ведь столько немцев, какой смысл искать себе проблемы?
Исключение составляла только врач Лошадь. Позже я узнал, что в те дни она почему-то поперлась, стуча копытами, через весь Берлин и, скрипя своей садомазохистской сбруей, присоединилась к манифестации. Это казалось просто смешно, ведь никакого мужа-еврея у нее не было, и если бы ее спросили, за кого она хлопочет, ей нечего было бы ответить. Она вполне могла получить полицейской дубиной по мазохистской спине – ее урологическая подружка, кстати, понимала это и не пошла тогда вместе с нею: поступила разумно.
Я скорее был более близок к урологической подружке, чем к самой Лошади. Расстаться с Аидой пока еще выше моих сил – эти силы появятся позже… А в тот вечер, когда я объявил Аиду немкой, у меня словно гора с плеч упала. Я вдруг почему-то искренне поверил, что это не выдумка – она немка и есть!
Я поцеловал Аиду – свою чистокровную немецкую девушку – и проводил ее до дверей ее дома. Затем уехал.
В тот вечер мне впервые было удивительно спокойно и радостно: машина мягко неслась по пустому ночному городу и душа моя пела от восторга. Это оказалось прекрасной идеей – восстановить принадлежность Аиды к немцам. Почему это не приходило мне в голову раньше?
В конце концов, разве не дает мое служебное положение некоторых прав на определенные льготы? Строгое соблюдение новых немецких законов о чистоте расы не может быть для всех, это только для простонародья, от которого пахнет рыбой, больницей и трупами, это не для меня, я теперь не простой, я не в фартуке, я индивидуальный, я элита, я особый случай.
