– Потерял.
– Никто не узнает, что ты еврей. Пойдем!
Манфред потащил меня внутрь. Я уперся.
– Извини, Манфред… Не надо неприятностей… Поговорим так.
Манфред застыл. Было видно, что сквозь винные пары, гулявшие в его голове, все же пробивается разумное решение отказаться от идеи тащить еврея в ресторан.
Он подал мне свой бокал с красным вином. Я отрицательно покачал головой. Он настоял. Тогда я взял бокал и осушил одним залпом.
– Зачем ты пришел?.. – спросил он.
– Я хочу, чтобы ты поработал с моей дочерью, – сказал я.
– Что с ней?
– У нее есть парень… Он… Он… – Мои мысли спутались, но вскоре я все же вырулил: – Нет, дело не в нем… Дело в ней. Она пытается принять ценности агрессора.
– Агрессор – это кто? Этот парень?
– Нет… Я имею в виду… Это сложно. Я хочу, чтобы ты поговорил с ней сам.
– Она осознает свою проблему? – спросил Манфред. – Она хочет от нее освободиться?
Он задал самый правильный вопрос из возможных. От волнения я закрыл лицо руками. Это было отчаяние: я понимал, к чему идет дело. Я оказался в роли Ульриха, который силой притащил к психоаналитику своего сына.
– Нет, – сказал я, опустив руки. – Она не видит в этом проблемы.
– Ты же профессионал, – усмехнулся Манфред.
– Манфред, она моя дочь, – прошептал я в отчаянии. – Помоги.
– Ты притащишь ее ко мне силой? – сказал Манфред.
Я молчал. Я не мог притащить ее силой.
– Тебе не лечить ее надо, – сказал Манфред. – Увози семью.
– Спасибо, Манфред, – сказал я. – Я сам знаю, что мне делать.
С этими словами я повернулся и пошел прочь.
За окном была уже непроглядная тьма. Часы показывали полдвенадцатого ночи. Мы с отцом продолжали возиться у него в кабинете, раскладывая папки по кучкам в соответствии с только нам ведомыми критериями. Мы занимались этим целый день и оба ужасно устали. Один лишь фюрер, висевший над нами в дорогой раме, был по-прежнему бодр – он висел в такой же раме, в какой он висел в морге – там он воодушевлял покойников, а тут – нас.
От нашей с отцом ссоры в гольф-клубе не осталось ни следа – отец по каким-то причинам больше не поднимал тему моей еврейской девушки, и мне это было очень выгодно. Втайне я надеялся, что он вообще об этом забудет.
В кабинет вошла чисто выбритая пожилая секретарша – она была не менее измучена, чем мы.
– Господин Баум, я закончила. Можно мне идти домой?
Это была еще одна фрау Носке – я уже понял, что их тут сотни, и все они неотличимы. Хотя юбка ее намного ниже колена, я уже заранее знал, как поживают ее панталоны – наверняка они были в точности такими же, как у той другой фрау Носке, которая вопреки моим ярким фантазиям так и не грохнулась с лестницы в архивной комнате.
– Можно, Эльза, – сказал отец. – Можно идти домой. Простите, что задержал вас.
Старуха помялась, но не ушла. Отец бросил на нее вопросительный взгляд.
– Что-то еще? – спросил он.
– Эти люди, которых сегодня допрашивали… – старуха махнула рукой в сторону нескольких черных пальто с желтыми звездами, висевших на вешалке в приемной. – В том кабинете остался ужасный беспорядок… Ваши сотрудники ничего за собой не убрали…
Отец бросил взгляд на приоткрытую дверь соседнего кабинета – виднелись лежащие на полу неестественно повернутые ноги двух трупов.
– Ничего страшного, Эльза, – сказал отец. – Завтра утром все уберут. Идите домой.
Фрау Носке ушла. Эти ноги я сегодня видел и раньше, еще с полудня меня из-за них даже немного тошнило, несмотря на то что вся моя жизнь с самого детства – это сплошные черепа и трупы. Впрочем, разница все же есть – те черепа и трупы принадлежали тем, кого я никогда раньше не видел живыми, а этих людей я живыми видел: утром они прошли мимо нас в кабинет Шанца – коллеги отца.
Слава богу, на сегодня оставались две последние папки: я быстро разложил их по местам, и у меня появился шанс пойти домой.
– Ну вот и все, – сказал я отцу. – Мы тоже закончили. Можно идти?
– Погоди, сынок… – Отец задумался, достал коньяк, плеснул себе и мне. Это было странно – в присутствии меня или Тео отец всегда утверждал, что настоящий немец не должен пить спиртного. Хотя сам при этом заливал в себя литр за литром, нисколько не стесняясь. Мы чокнулись, выпили.
– Как тебе напиток? – спросил он.
Я прислушался к своим чувствам. Никогда раньше не пил коньяк, но пил другие крепкие напитки: они обжигали рот и горло, оставляя странное чувство гадости. В этот раз гадости не было, даже исчезло чувство тошноты, преследовавшей меня с полудня: ноги в соседнем кабинете больше не казались такими уж пугающими.
Я понял, что мне надо запомнить этот волшебный рецепт мгновенной биохимической свободы – хотя бы на тот случай, если кто-то на небесах придет к заключению, что смерти моей мамы, смерти Гюнтера, а также смерти сегодняшних евреев все-таки недостаточно, и надо продолжить дарить мне смерти тех, кого я хотел бы продолжать видеть живыми.
Отец ждал моего отзыва о коньяке. Я причмокнул с видом знатока.
– По-моему, ничего… – сказал я.
– Ничего?! – удивился отец, – Ты коньяк-то хоть раз в жизни пробовал?
– Нет, – честно признался я.
Отец рассмеялся. Я, чтобы поддержать его, рассмеялся тоже.
