Я бежал по мокрой ночной улице. Из окон домов струился теплый уютный свет, семьи ужинали. Мокрый и одинокий, я казался себе неправильным и ненужным. Почему я не смог защитить Аиду? Во мне возникло ясное осознание неправомочности своего существования.
Такой как я не должен жить. Я был рыбой, так и не выползшей вовремя на берег. Когда все дружно выползали, напевая бодрые национал-социалистические марши, я пугливо остался в воде – решил, что национал-социалистический берег – это противоестественно; что я не смогу там дышать. Я так испугался, что даже не попробовал.
Я прибавил скорости и понесся еще быстрее – наверное, хотел вырваться из самого себя. Меня сек дождь, я задыхался, болела селезенка: мысль о том, что я не защитил своих близких, пронзила селезенку выпущенной из лука меткой стрелой чадолюбивого Эйгиля и теперь торчала в ней, причиняя боль при каждом движении.
На подходе к ресторану, в котором мой друг и коллега Манфред Бурбах праздновал сегодня пятидесятилетие, я сбавил скорость и пошел медленнее.
Вдруг заметив на своем мокром пальто желтую звезду, я яростно сорвал ее – не буду оставаться в безопасности, в то время как рискует моя девочка, ведь она эту звезду носить отказывается.
Мокрые нитки оказались не так крепки, как если бы они были сухими, и звезда полетела в лужу. Я смотрел на нее и удивлялся – святой символ евреев отправил в грязную лужу собственными руками и злобно рад. Вот, оказывается, какова участь святых символов, если их навязывают.
Разглаживая на пальто место, где только что была звезда, я подумал о том, что Аида права насчет законов – какого черта я должен соблюдать их? Вместо робости и унылого законопослушания я лучше осмелею: выпью красного вина – еще целую бутылку помимо того бокала, что даст мне через несколько минут Манфред Бурбах, и до самого рассвета буду шляться по подсыхающему после дождя городу, пытаясь нарваться на патрульных солдат, чтобы дать кому-нибудь из них по морде.
К счастью, никто из них за целую ночь мне так и не встретится. Только под утро я успокоюсь: вернусь в тот переулок, где оторвал звезду, в рассветных лучах солнца разыщу ее в луже, принесу домой, промою, просушу утюгом, аккуратно пришью обратно, а потом, отвергнув горячий чай, который молча поднесет мне Рахель, лягу спать.
А перед сном, бросив взгляд на прикроватную тумбочку, где всегда стоит деревянная темно-зеленая коробочка, я отвернусь к стене и по своему обыкновению тихонько пропою:
Я прошел под фонарем ко входу в ресторан, собрался подняться по каменным ступенькам, но дорогу преградил метрдотель в мокром плаще.
– Извините, в этот ресторан евреям нельзя, – сказал он.
– С чего вы взяли, что я еврей? – спросил я запальчиво.
– Господин Циммерманн, вы меня не помните? – с добродушной улыбкой спросил метрдотель. – Я приводил к вам на прием свою маму.
– О господи, простите, Гюнтер, я забыл вас, – пробормотал я. – Послушайте, Гюнтер…
– Готлиб, – поправил метрдотель.
– Готлиб, мне очень нужно пройти… Мне надо поговорить с одним человеком.
– Скажите мне, кто вам нужен, я приглашу его сюда.
Мне пришлось подождать некоторое время под дождем. Наконец на пороге появился крупный, веселый, краснолицый, вечно лохматый Манфред Бурбах. У него в руке был бокал красного вина.
– Иоахим? – удивился он.
– Прости, что тревожу тебя в день юбилея, – сказал я. – Но…
– Извини, дружище, что не пригласил тебя! – перебил Манфред. – Входи, ты промокнешь!
– Нет, нет… Мне… нельзя.
Я замялся, скосив глаза на табличку, запрещающую вход евреям. Манфред бросил взгляд на табличку, его бычьи глаза от гнева налились кровью.
– Что? Еще чего!!
Манфред в ярости полез за стекло, пытаясь достать табличку, но его толстые волосатые пальцы не могли проникнуть в узкую щель между рамами.
– Манфред, что ты делаешь? – воскликнул я. – Ты не обязан был приглашать меня!
– При чем здесь приглашение? – пыхтел Манфред, продолжая попытки достать табличку. – Мне просто не нравится эта табличка! Я хочу сломать ее!
Я решительно остановил Манфреда, своим телом преградив ему доступ к раме.
– Послушай, Манфред, – тихо сказал я, с трудом преодолевая его бычье сопротивление. – Мы ведь с тобой оба знаем, что не табличка принимала решение не приглашать еврея на юбилей.
Манфред ослабил напор, сделал шаг назад и хмуро посмотрел на меня. Его шатало. От него несло вином. За стеклом ресторана были смутно видны нацистские офицеры – они сидели за большим столом, шутили, смеялись.
Манфред хмуро смотрел на меня. Он был намного крупнее и умел быть агрессивным. Его глаза сузились так же, как у того подростка, которого я встретил в ночном трамвае.
Он схватил меня за ворот пальто. Я пошатнулся. Манфред рванул меня в сторону. При свете уличного фонаря стал придирчиво рассматривать мое пальто.
– Ты без звезды, – сказал он. – Почему?
