Аида приставила ко мне жакет – как мне показалось, весьма дорогой.
– Ну чего вы? – сказала Аида. – Вы должны за меня радоваться!
– Мы радуемся, – сказал я.
– Как же ты не выходишь без Рихарда, если сейчас он с отцом на гольфе, а ты ходишь по магазинам? – спросила Рахель.
– Мам, не будь такой занудой, – сказала Аида. – Имею я право немного пощекотать себе нервы?
Рахель промолчала.
– Да, картина не слишком радостная, – легко сказала Аида. – Но мир устроен так, что на все есть причины. Евреи не ангелы. Вы и сами прекрасно это знаете. Они могли бы быть более нравственной нацией. И тогда они не спровоцировали бы все эти антиеврейские законы.
Мы с Рахелью переглянулись.
– Да, мы с Рихардом живем в квартире депортированных евреев, – добавила Аида. – И это справедливо. Это не слишком приятно, но закономерно. Это всего лишь справедливое возмездие евреям за все, что они себе позволяют. Вам надо всего лишь осознать это, и тогда вам будет легче смириться. Всегда легче смириться с тем, что удалось понять.
Мы молчали. На стене пробили часы.
– Все, мне пора! – заторопилась Аида. – Пока! Вот вам еще немного пропитания.
Аида торопливо зашелестела свертками, с улыбкой поцеловала нас с Рахелью и убежала.
– Нечего сказать, отличный пассаж… – сухо сказал я.
– Ты же сам говорил, что смерть крысы не так страшна, если знаешь причину, – сказала Рахель.
– Что простительно трехлетним детям, непростительно зрелой женщине, – возразил я. – Аида уже не ребенок.
– Ты же сам говорил, что взрослых не существует, а вместо них существует нация детских страхов, – сказала Рахель.
– Ты просто цепляешься к моим словам. Зачем ты защищаешь ее? Аида еврейка. Если евреи не будут жить осознанно, они не выживут. Немцы имеют право жить неосознанно, а евреи – нет.
Я в растерянности смотрел на оставленные Аидой продукты.
– Нет, как у нее язык повернулся? – возмутился я. – Быть более нравственной нацией… Не верится, что такие слова мог произнести член нашей семьи. Она видела своих дедушек и бабушек, видела еврейских друзей, видит нас. Мы что, все мошенники, воры, убийцы? С какой легкостью она предала нас!
– Я рядом, я прекрасно слышу, – сказала Рахель. – Зачем так кричать?
– Да затем, что это предательство! Теперь от нее можно ожидать чего угодно! Она больше не наша, понимаешь? Она чужая. Откуда она взялась такая? Никогда не думал, что мне когда-нибудь захочется оттолкнуть свою дочь. Мне больше не хочется иметь с ней ничего общего. Она сама сделала свой выбор.
Рахель стояла и в растерянности смотрела на меня, безостановочно вытирая слезы.
– Почему ты молчишь? – спросил я. – Я больше не хочу, чтобы она появлялась в нашем доме. Более нравственной нацией! Пусть больше не приходит в это безнравственное место. Она оскорбила всех! У нее есть этот эсэсовец? Вот пусть к нему и топает. Гангренозную руку отрезают. Я хочу знать: ты меня поддерживаешь?
Рахель не отвечала. Молчание длилось. Раздражение во мне только нарастало.
– Или ты тоже на ее стороне?
Рахель продолжала молчать, но мне важно было выяснить, на чьей стороне жена в этом принципиальном вопросе.
– Почему ты молчишь? – тихо спросил я.
– Иоахим, она ребенок! – в волнении воскликнула Рахель. В ее глазах блестели слезы. – Она пытается выжить! Она растеряна, ей страшно! Мы не смогли защитить ее! Во всем, что происходит с Аидой, виноват ты!..
Она повернулась и быстро вышла из гостиной.
На улице уже стемнело, лил сильный дождь. Я быстро пробежал по нашему двору, свернул за угол, в переулке очень некстати вступил в лужу: левая нога была теперь мокрая.
Мысль о безнравственных евреях, которую Аида высказала у нас в гостиной, вначале показалась недопустимой, вызвала чувство негодования, горечи, просто взбесила. Почему евреи не имеют право на своих воров и преступников? Я мог бы легко возразить Аиде, мне хотелось накричать на нее, но в первую секунду я остолбенел, был растерян, подавлен, а потом Аида сразу же убежала, оставив меня наедине с Рахелью. Но Рахель все перевернула в моей голове совсем по-другому: я не смог защитить Аиду; моя девочка жила в страхе.
Мне нечем было возразить Рахели. Аида прекрасно видела надвигавшуюся опасность, была вынуждена защищать себя сама, делала это как умела. Все, что оказалось ей по силам, – создать по-детски наивную, но опасную иллюзию, что она немка. Я вспомнил Аиду в трехлетнем возрасте – играя однажды в песочнице, она испугалась неожиданно подбежавшей соседской собаки и ударила ее совочком. Собака заскулила от боли и убежала. Подошел огромный мужчина – наш полубезумный сосед, хозяин собаки. Он навис над Аидой, придвинул свое крупное лицо, закричал на нее. Я подумал, что он сейчас ударит мою малышку, но я не успел бы подбежать с дальнего конца детской площадки. От страха в глазах Аиды заблестели слезы, и тут она закрыла глаза перепачканными в песке ладошками и закричала: «Меня не видно!»
