Для начала я стал просто систематически сокращать дозу. Теперь, когда я кололся, я делал это исключительно для того чтобы по возможности избежать абстиненции. Я постоянно думал об Альфие, о её словах, и о том, что укол мне нужен не для кайфа, а только для того чтобы, в конце концов, перестать колоться и по- пробовать вкус нормальной жизни. Только для этого. Это было всё, что я мог сделать для себя в борьбе со страхом бессонных, нескончаемых ночей, наполненных неизбывными муками тела и души. Когда мне удалось свести дозу до минимального возмож- ного уровня, я оформил отпуск и вылетел в Киргизию, в клинику доктора Базарбиева. Правда, в последний день я взял 25 доз и кололся, как раньше, по часам. На самолёт заходил с одной дозой во рту и другой в шприце, спрятанном в трусах. Когда прямо пере- до мной, американца начали обыскивать металлоискателем, я похолодел, но меня, наоборот, пропустили, несмотря на землисто- зеленоватый цвет кожи, обтягивавшей мой 40-килограммовый скелет. Через час полёта я заперся в туалете и уже собирался уколоться, когда раствора мне показалось мало. Я открыл второй чек, отсыпал чуть-чуть порошка и снова запаял его при помощи зажигалки. Приход в небесах, среди облаков не стал чем-то осо- бенным. Что-то особенное началось после прилёта, когда я понял, что героин из второго, плохо закрытого пакета рассосался у меня во рту и лечиться уже нечем.
Утром мы сидели в коридоре больницы с пацанами, с Саней с Урала и Андрюхой из Киева, и обсуждали прошедшую ночь. Всем по приезде поставили внутримышечный укол, якобы морфин — облегчить абстинентный синдром. Всем отказали колоть в вену. Разумеется, это был порожняк, фуфло. Эффект морфина бы чувствовался, хотя бы минимально. Все в районе полуночи залез- ли в горячую ванную. Правда, Андрюха потом ещё и спустился в холл, приобрёл шкалик «смирновки», выпил его залпом и на пару часов заснул. Мне такое и в голову не пришло. Я знаю, что водка мне бы не помогла заснуть, я только фаинить начал бы сильнее. Саня говорит, что ему бы тоже не помогло. В какой-то момент мы смотрим друг на друга и, не сговариваясь, дружно подрываемся из больницы — на улицы Бишкека. Это старые советские улицы, здесь как будто бы ничего не изменилось с тех времён, только за- пущено всё до безобразия.
— Здесь же мак везде должен быть, да? — в который раз, но так же живо интересуется Саня на бегу.
— Да он здесь во всех дворах, наверное, растёт, — отвечаю я.
— Пацаны, я бы жрал бы щас эти бошки, как козёл капусту, — смачно отпускает Андрюха.
Мы ничего не выпытали у мужика из юрты, пришла его жена и отогнала нас:
— Чего вы пляшете вокруг него? Не знает он ничего!!!
В толпе водителей грузовиков только покачали головами, предложили ручника курнуть. Мы махнули рукой — какой сейчас ручник! — и помчались дальше. Наконец, в частном секторе мы присели на уши киргизскому парняге, который сидел на углу на корточках и кого-то ждал.
Андрюха опять пустил в ход все аргументы:
— Братишка, да если я мент, то я маму свою в рот е..л, отца своего в рот е..л. Я два раза зону топтал из-за наркоты этой. Смотри, — он рвёт на себе рубашку, обнажая вытатуированный под ключицей немецкий погон. — Это «офицер СС» называется, это значит, что я власть ненавижу! Я любую власть ненавижу, понял, братишка!
— Я понял, понял, пацаны, — пацан старается сохранять спокойствие перед столь бурными и эмоциональными призывами о помо- щи. — Щас братка подтянется, он в курсах за солому, ручник, чарс…
— Да какой ручник, какой чарс, мы же тебе не за то толкуем полчаса уже, — мы с отчаяния чуть ли не стонем, кричим, пере- бивая друг друга, — нам опиюха нужна, мак, подлечиться чтобы, вмазаться!
— Да, да, за такие дела он тоже в курсе, — отвечает он.
Но тут на дальнем углу показывается толпа санитаров. Ничего не поделаешь! Но Андрюха, махнув рукой, одним прыжком скры- вается в пыльных лабиринтах частного сектора, заросших густым кустарником. Мы с Саней возвращаемся в больницу.
Укладываемся на койки в общей палате. Остальные уже здесь. Мужики спокойно обсуждают общие темы: как искать ханку в Магадане, например, или, что слепой массажист — сын известно- го тюремного авторитета. Я поворачиваюсь и на соседней койке вижу знакомое лицо с потухшими глазами.
— Макс?! Ты?! — он кивает. — Ты же старшак мой бывший! Я Алик. С «Каганата», помнишь?
Его потухшие глаза чуть-чуть оживают.
— То-то я смотрю лицо знакомое, — тихо говорит он. — А я снача- ла подумал, что нас с тобой на «Дорожнике» вязали…
— Давно здесь? — Да, пятая кома. Предпоследняя.
Оглянувшись по сторонам, он так же тихо добавляет:
— Только хуйня это всё, Алик. Не верю я в это.
— Ну, не знаю. Базарбиев говорит, что если после его больнич- ки вмажешься, потом или умрёшь, или ослепнешь, или паралич разобьёт.
