После ужина, на этот раз протекавшего в деликатном молчании, все обитатели «Гибралтара» собрались в рубке. Астер заканчивала последние настройки мнемосхемы, Джегг расслабленно лежал в своём кресле, наблюдая за ней из-за полуопущенных ресниц. Хэла шепталась с Налой, отбиваясь от Сегоя, который то и дело пытался встрять в их разговор. А Эжес играл на кифаре.
Да, у него, в отличие от Джегга, был багаж. А в багаже лежала настоящая кифара. И историк, представившийся поэтом, оказывается, недурно умел обращаться с ней. Постепенно все разговоры затихли и даже Астер перестала стучать по терминалу — заслушалась. Тогда Эжес начал петь.
Голос у землянина оказался неожиданно приятный, и баллада о межзвёздных беженцах, искавших свободы и безопасности, а вместо этого встретивших лишь ксенофобию, презрение и рабство, трогала за душу. Даже Джегга. Он прекрасно знал, за счёт чего это происходит. И мог бы разложить всю песню по косточкам и рассказать, как рассказывал не раз, отвечая урок своему наставнику, как на восприятие влияет размер стиха, как подчёркивают ритм и скрепляют строки удачные приёмы аллитерации, как хорошо, что название родной планеты несчастных беглецов ни разу не прозвучало — так что представитель каждой колонии мог соотнести историю со своей. Но было и что-то ещё. Что-то сродни дару священника сквозило в голосе историка, представившегося поэтом. Джегг мог разнести в пух и прах исторические теории Терры. Но талант певца проникал в слушателя минуя ворота логики. Эжес доносил до них свою чистую эмоцию. И сопротивляться этому ты не мог. Или не хотел.
«Наверное, так чувствуют себя те, кому ты читаешь проповеди», — мрачно подумал Джегг. Какой-то холодный наблюдатель на задворках сознания отмечал, как ему нравится эта музыка. И стихи. И одухотворённое лицо землянина, преобразившееся, пока тот пел. И… зависть. Зависть, теснившую грудь тем сильнее, чем слаще было наслаждение от баллады. Вот проклятье! Джегг всё сильнее сжимал подлокотники кресла, стараясь задушить в себе этого чёрного змея. Но тот лишь смеялся, оплетая его всё новыми кольцами.
«Взгляни на Астер, — шипел он, — как она прекрасна, когда у неё так сияют восторгом глаза. Как блестят слёзы, будто капли росы на бархатистом лепестке розы»
И тут же внутренний голос разразился хриплым, надтреснутым смехом.
«У тебя даже метафоры избитые, Джегг. Как там сказал Сегой? Слова — твой рабочий инструмент? Ты владеешь им недостаточно хорошо. Это я ещё мягко сказал. На самом деле…»
На какое-то время Джеггу удалось сконцентрироваться на мелодии кифары, заглушившей неприятный внутренний монолог. Но его взгляд снова упал на Астер.
«Посмотри, как чуть приоткрылись её губы! А этот мечтательный взгляд! Сейчас бы её и целовать. Только не тебе, Джегг. Конечно, не тебе. Ты… вроде Амока для неё. Техническое приспособление, которое, кроме прочего, беседу может поддержать».
Хуже всего то, что он ощущал восхищение Астер. Почти так же ярко, как своё. Возможно, именно в резонансе всё дело. Золотая ниточка, за которую он цепляется с такой настойчивостью, вибрирует на частоте его сердца, и так же, как в открытом космосе, во власти бесконечности Вселенной, разделённое с Астер чувство становится объёмней и полней. Джеггу было одновременно очень хорошо и очень плохо. Хотелось метаться и выть на мифическую земную луну, но он заставлял себя неподвижно сидеть, и, по возможности, не смотреть в сторону девушки. Лучше закрыть глаза и вообще никуда не смотреть. Хорошо бы уплыть отсюда на волне мелодичной реки в реальность баллады, где падают трагические тени, так хорошо гармонирующие с коварным змеем, пожирающим душу чёрного священника…
Сегой с интересом наблюдал за этим маленьким спектаклем. Сам-то он до песен-слезогонок не охотник. А девчонки слушают, открыв рот, даже Налу немного проняло, хотя на что уж вобла холодная. Эжес отдачу чувствует и наяривает ещё активнее. Но больше всего белого священника чёрный коллега интересует. Судя по его репутации, да и выходке за обедом, поэту сегодня может прилететь ментальная затрещина. Как бы Сегою мозги ему обратно вправлять не пришлось.
Эжес закончил играть, но не прижал струны пальцами, а позволил им свободно звучать, наполняя рубку корабля медленно угасающим «послезвучием». И лишь когда затихли даже они, раздались заслуженные овации. Всех, кроме Джегга. Чёрный священник неподвижно лежал в кресле, голова чуть склонилась набок, глаза закрыты, а дыхание ровно.
— Кажется, уснул под твою колыбельную, Эжес, — усмехнулся Сегой.
— У него был насыщенный день, — извиняющимся тоном сказала Астер. Как будто это её вина. — К тому же, мне кажется, Джегг ещё не вполне здоров.
— Здоров как бык, — возразила Нала. — Он у меня в медблоке после обеда сидел, я заодно полную диагностику провела.
