«Зря старался: у этого человека не пообедаешь», — подосадовал о своем промахе Чора, а язык его между тем уже описывал следующую картину из загробного мира. Видел он по дороге, в рай мужчин, таскающих на высоченную гору из глубоченной пропасти тяжеленные камни — в каждом по нескольку пудов. Положит, бедняга, на вершину, сотрет со лба пот, а камень тем временем — фьють! — покатился опять на дно пропасти. Эти несчастные наказаны богом за то, что при жизни присваивали себе чужие участки земли. Насмотрелся и на женщин, сливающих в бездонный котел молоко. Вот что значит скаредничать в свое время и не подавать беднякам милостыни. Но жалче всех выглядит среди несчастных старый Алыки, отец Тимоша Чайгозты. Он запряжен в арбу с одним колесом, и лохматый черт возит на нем солому к очагу, на котором поджаривают грешников. Черт поминутно бьет его тяжелой палкой и обзывает обидными кличками.
— Чтоб у тебя выскочил глаз! Ты не мог видеть моего отца в аду — он праведный человек, и никто не устроил таких богатых поминок по своим умершим, как я, — взорвался снова Тимош. Но на него зашикали, оттеснили в сторону: «Не мешай слушать».
— Знаем, какой он был праведник: житья никому не давал, молчи уж, — бросил реплику Бехо Алкацев.
Тимош, словно ужаленный, повернулся к новому противнику.
— Ты, согбенный грузом собственной зависти, — прохрипел он, задыхаясь от злости, — не тебе ли мой отец насыпал меру овса, когда твоя семья пухла от голода?
— За эту меру я отработал твоему отцу без всякой меры, положили бы ему этот овес в арбу, на которой он возит солому в Стране мертвых.
— Довольно, покарал бы тебя бог! — вскричал Тимош, хватаясь за кинжал. — Воистину сказано: хочешь заиметь врага, дай ему в долг.
— А ты не затыкай мне рот, — разогнул насколько можно сутулую спину и без того мало говорящий вдовец. — И не шипи, как гусак на собаку. У гусака длинная шея, да у собаки острые зубы — перекусить может.
Над нихасом заклубились черные тучи скандала. В налетевшем вихре страстей запахло кровью. Вот сейчас сверкнет молния выхваченного из ножей кинжала и...
Степан окинул глазами хуторское сборище. Оно заметно разделилось на две половины: одна побольше, другая поменьше. В одной — черкески из грубого сукна и чувяки из сыромятной кожи, в другой — черкески из добротного материала и местыта [41] из персидского сафьяна. В одном — Бехо, Данел, Чора и им подобные бедняки, в другом — Тимош, Аксан, Михел и прочие зажиточные хуторяне. Лишь некоторое время колебался середняк Яков Хабалонов, не зная, в какую податься сторону, но и он в конце концов занял свое место — возле Тимоша Чайгозты: во-первых, он, хоть и дальний, но все же родственник, а во-вторых, с ним сам пиевский старшина за руку здоровается и у него восемь пар рабочих быков во дворе.
— Дармоеды! — неслось из одной группы.
— Бездельники! — отвечала другая группа.
Степан почувствовал толчок локтем.
— Уходи, ма халар, отсюда, — шепнул ему Данел. — Скажи нашей жене, пусть готовит побольше курдючного жира — раны смазывать. Тут сейчас такая начнется драка...
И она бы неминуемо началась, если бы не Осман Фидаров. Видя, что страсти накалились до предела и что вслед за обоюдными оскорблениями вот-вот пойдут в ход кинжалы, мудрый старец поднял руку.
— Братья! — сказал он ласково и властно. — Когда в руках хозяйки столкнутся чаши, от них остаются черепки, когда же столкнутся между собой мужчины, от них, кроме черепков, остается еще и горе их близким. Будем благоразумны, братья, и да не прольется кровь. Не попрекайте друг друга долей, отпущенной каждому из нас всемогущим и всеобъемлющим. Сколько пошлет он счастья человеку, столько и будет. Одному он даст красавицу-жену, но обойдет его здоровьем, другому даст богатство и знатное имя, но не даст ему красоты и удали. Не ропщите на бога, дети мои.
«Хитрая лиса: свалил все на бога», — подумал Степан, слушая переводимую Данелом речь старика и поражаясь его мудрости и власти над людьми. Сколько ему лет? Наверное, более ста, если он хорошо помнит события 1812 года, когда Наполеон шел войной на Россию. Недаром говорят про него в шутку, что–де когда строили небосвод, дада Фидаров кирпичи подавил — такой он старый.
— Мы дети смелого, но маленького народа, — продолжал между тем старейшина. — Нам нельзя ссориться. Снимите руки свои с кинжалов и подайте друг другу. Не забывайте, что приближается время каукувда [42]. Пора покупать быка для принесения в жертву всевышнему. И да будет мир с вами.
Вот так миротворец! Не повышая голоса, в одну минуту навел на нихасе мир и порядок. Хуторяне разгладили на лицах гневные складки, кое–кто заулыбался, предвкушая обильное угощение на предстоящем празднике. Скандал потух, как сырые кизяки в печке. Отныне все внимание мужчин сосредоточилось на подготовке к приближающемуся празднику. Забыта ссора, забыт Чора с его похождениями на том свете — взрослые, как и дети, не долго увлекаются одной игрушкой.
Обиженный такой резкой переменой в настроении земляков, Чора молча побрел с холма.
