Чора поднял тетрадку, отряхнул с обложки пыль, покачал головой: «Уй, шайтан-девка!» Зашел в саклю, уселся на нары, развернул «подарок». В тетрадке какие–то закорючки — буквами называются. Вот бы почитать, что в ней написано. Только кто умеет читать у них на хуторе? Разве Микал — он в Моздоке учился — да русский. «Пойду к Степану», — решил Чора и вышел из хаты.
— А мы к тебе пришли, свет наших очей, да будет тебе удача в делах твоих, — встретила его на выходе со двора согбенная временем и нелегким трудом старушка и ткнула корявым, как древесный сучок, пальцем в стоящую рядом девушку. — Погадай, отец наш, Лизе, скоро ли вернется с заработков ее жених Исса?
— С чего ты взяла, нана, что я умею гадать? — изумился Чора.
— А как же? — удивилась в свою очередь старушка. — Ты побывал в Стране мертвых, говорил с Барастыром, видел святого Уастырджи и самого Уацилла-пророка. Теперь ты сам пророк, все можешь предсказать. Погадай, пожалуйста, этой дурочке Лизе. — Может быть, ей лучше не ждать своего непутевого Иссу? Пускай выходит замуж за Латона. Ведь ей скоро семнадцать лет сравняется. Не до старости же сидеть в отцовской сакле?
Хоть и некогда было старому кудеснику, но остановился.
— А где он, ваш Исса? — исподлобья взглянул на скрюченную старуху.
— На рудниках, где–то в Садоне.
— А тебе очень нравится, как его... Исса? — повернулся новоявленный оракул к девушке.
Та, кутая смущенное лицо в дырявый платок, утвердительно кивнула головой.
— Дай сюда руку.
Девушка протянула розовую, вспотевшую от волнения ладошку.
— Ему очень, очень тяжело, — вздохнул чернобородый гадатель, разглядывая девичыо ладонь и ничего на ней не видя, кроме желтоватых бугорков мозолей да пульсирующей голубой жилки на запястье, — но счастье сопутствует ему в делах. Уже на половину ирада деньги собрал. Нет, больше: на три четверти. Скоро домой вернется — свадьбу делать. Уй-юй! Какая нехорошая линия пересекает вот эту линию жизни. Смотри, не вздумай выйти замуж за Латона. Лучше дурману наесться, чем идти за него. — Несчастье обрушится на вашу саклю, если не послушаете меня. Я все сказал.
— Отец небесный! — старуха испуганно перекрестилась. — Неужели у нее так плохо на руке написано? А может быть, ты что–либо перепутал, отец наш? Может, там как–нибудь не так? Охо-хо! Девке скоро семнадцать стукнет, и у Латона собственная просорушка во дворе.
«Вот так и моя жизнь пошла кувырком из–за того, что у меня просорушки не было», — с горечью подумал старый холостяк, а вслух сказал:
— Если не веришь мне, зачем приходить было. Прощай, нана, мне пора идти.
— Пусть отсохнет мой язык, если тебя обидеть хотела, — встрепенулась старуха. — Сделаем так, как ты сказал. На, возьми абаз [46] и не сердись, пожалуйста, ради бога.
Но Чора не взял платы за свой труд, чем несказанно удивил и обрадовал старуху.
— Купи лучше новый платок внучке, — сказал он с ласковой усмешкой, — а то как она в дырявом платке будет встречать своего Иссу?
Он повернулся и, сопровождаемый благодарными взглядами обеих женщин, побрел к Данелову жилью. Эх, судьба-злодейка! Почему не послала тридцать лет назад такого же гадателя красавице Настонке?
У Данела во дворе народу — как на нихасе в свободный от работы день. Тут и Дзабо Хабалов, и Терентий Хасиков, и Лыксан Джикаев, и Коста Татаров. Даже Бехо, этот нелюдимый, угрюмый домосед, приплелся сегодня к Данелу выкурить трубку и послушать свежие новости. Очень уж интересно рассказывает его русский постоялец про луну и про звезды, и про дальние страны. Такой молодой и так много знает! Что значит грамотный.
Гости сидят — кто на порожке Степановой мастерской, кто на опрокинутой вверх дном плетушке, а кто на задниках чувяков. Они дружно дымят цигарками, словно задались целью хорошенько прокоптить подвешенный в небе окорок солнца, и с вниманием слушают, о чем говорят хозяин дома со своим квартирантом.
Чора подошел к мужчинам, поздоровался, сел в сторонке на полу собственной черкески.
— ...Как бог захочет, так и будет, — доказывал Данел Степану, азартно жестикулируя руками.
— Бог–то бог, да не будь сам плох, — отвечал тот с улыбкой. — Бог тоже охотнее помогает тем, у кого денег больше.
— Чтоб свихнулся твой язык, ты плохо сказал. Нехорошо так говорить про бога, — нахмурился Данел, снова усаживаясь на обрубок дерева, с которого вскочил, чтобы легче было доказывать правоту.
— А ты хорошо говорил возле собора, — когда за кинжал хватался и хотел из отца Феофила сердце доставать? — съехидничал Степан, подмигивая хуторянам. Все засмеялись, зная, как вспыльчив бывает Данел Андиев.
— Поп-батька не бог. Он хитрый и жадный, его немножко пугать можно, — вильнул глазами в сторону Данел. — А бог — честный, добрый. Ему молиться надо, тогда хорошо будет.
— Разве ты молишься меньше других?
— Конечно, нет, а что?
— Почему же тебе бог не дал за твой молитвы таких овец, как у Аксана Каргинова, и такого дома, как у Тимоша? Почему ты ходишь в рваной черкеске, и дети твои едят просяной чурек, а не пшеничный уалибах [47]?
