Микал, отпущенный Бичераховым повидаться с родителями, наслаждался домашним покоем. Он сидел в отцовском кресле, подаренном некогда моздокским купцом, курил папиросу и с сыновней снисходительностью принимал родительские ласки. Особенно старалась угодить своему единственному сыночку мать, старая Срафин. Какой он у нее сильный и красивый! Теперь бы женить его на такой же красивой и умной девушке да дождаться бы внуков, а там — и помирать не страшно. Эх, если бы не кровная вражда да не отцовский гонор, посватать бы Млау, младшую дочь Андиевых. До чего ж хороша девка, даже лучше своей старшей сестры Сона, не будь она добром помянута: столько принесла горя сыну. Да что зря мечтать: старый Тимош скорее даст выколоть себе глаз, чем пойдет на мировую со своими кровниками. Да и Данел, даром что беден, а гордости в нем, как у кабардинского князя. Впрочем, оно и немудрено, если у него прадед и в самом деле был беком.
— Пусть никогда не остывает в этом доме очаг и пусть много будет на ваших нарах ребятишек, — раздался басовитый с хрипотцой голос, и в хадзар вошла Мишурат Бабаева. — Здравствуй, Микал, живи сто лет без болезней, сынок. Какой ты стал молодец! Красивый, важный. Такому бы соколу да ласковую голубку.
— Живи и ты долго, — встал перед старухой Микал и прижал к груди ладонь, — А насчет голубки... сама знаешь, ее утащил коршун. Где другую найду?
— Ма хадзар! — воскликнула старая ворожея, воздев к потолку смуглые толстые руки. — Та голубка уже превратилась в старую ворону. Ты давно не был дома, Микал, и не знаешь, какие цветы выросли на родном поле вместо сорванных. Лиза у Кельцаевых — раз, Оцка у Калоевых — два, Евчка — у Хабалоновых — три, Млау у Андиевых... — тут Мишурат прикусила язык, вспомнив, что некстати упомянула младшую дочь Андиевых. А стоящая сторонке Срафин незаметно от сына укоризненно покачала головой.
— Что ж, она очень красива, эта Млау? — усмехнулся Микал, заметив замешательство обеих женщин.
Но хуторская колдунья уже пришла в себя после совершенного промаха.
— Ничего особенного, так себе девчонка... Нос — луковицей, а глаза — как печные заслонки.
— Лупастые? — спросил Микал.
— Да нет...черные: сажа да и только. К тому же у нее жених есть.
— Наш, хуторской? — продолжал допытываться Микал от нечего делать.
— Нет, чужак. У них же и живет, как тот сапожник. Совсем стыд потеряли... Говорят, родственник. Знаем мы этих родственников. Я ему сегодня рану смазываю гусиным жиром, а он...
— Какую рану?
— На ноге. Насквозь дырка. Даки говорит, на вилы напоролся.
— На вилы? — Микал схватил лежащую на нарах черкеску, рывком натянул на себя, опоясался наборным ремнем с шашкой с одной стороны и маузером — с другой. — А мы сейчас проверим. Эй, Ефим! — крикнул он на ходу своему ординарцу, сидящему на бричке возле хадзара и о чем–то разговаривающему с ногайцем Гозымом.
— Запрягать, что ли? — обрадовался Недомерок, думая, что отдельский секретарь решил возвращаться в Моздок: ему уже порядком осточертело торчать на осетинском хуторе.
— Нет, пойдем невесту сватать, — усмехнулся Микал и быстрым шагом направился мимо хуторского колодца к покосившейся от старости сакле своего кровного врага Данела. Старая Срафин бросилась было за ним следом, моля вернуться в дом, но он мягко и вместе с тем решительно снял с плеча ее руку.
Данел был дома. Увидев в окно приближающегося к воротам кровника, он сдернул со стены кремневое ружье и, держа его наизготовку, стал на пороге своего жилища.
— Сын собаки, не оскверняй своим гнусным видом моей сакли. Клянусь небом, если ты осмелишься войти ко мне, я прострелю твою змеиную голову, — клацнул тяжелым курком хозяин сакли.
— Э... — презрительно перекосил брови полный георгиевский кавалер, — отдай эту штуковину своим женщинам толочь в ступе просо. Я пришел к тебе, Данел, не как твой кровник, а как представитель власти.. Мы наши долги еще посчитаем — будет время, а сейчас веди меня к своему родственнику.
Данел опустил ружье. Решительный и безбоязненный вид Микала обескуражил его, да и наставленная на него винтовка Микалова ординарца не воодушевляла на геройские подвиги.
— Сын брата моего живет у меня, — пробурчал он, в один миг забыв о кровной мести и сосредоточив усилия своего ума на решении более важного вопроса: как выкрутиться из создавшегося положения? И откуда стало известно этому бичераховцу про его раненого постояльца?
— А ну, покажи мне своего племянника, — ухмыльнулся Микал, оттирая хозяина в сторону и проходя в хадзар.
— Ох-хай! Горе моей, седой голове, — повернулась к нему от печи Даки, — Это тебя так научила твоя мать — заходить в гости без приглашения?
— Помолчи, женщина, — отвел Микал глаза от гневных глаз хозяйки дома. — Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей.
С этими словами он прошел в кунацкую комнату. В ней на нарах укрытый рядном лежал юноша.
— Ты кто? — нагнулся к бледному лицу больного Микал.
Больной продолжал молчать.
— Может быть, ему отжевала язык корова? — обернулся Микал к Данелу.
