— Он... — замялся Данел и вдруг выпалил с видимым облегчением: — Он немой. С самого рождения... Немой и глухой, как чинаровый чурбан, на котором я сижу на своем дворе и курю трубку.
— Немой? — прищурился Микал. — А может быть, он просто не умеет говорить по-осетински? А ну отвечай, кто ты такой? — обратился он к больному по-русски.
— Ма... ба... ва... — промычал в ответ «немой».
— А... значит, Мабава? — усмехнулся Микал. — А скажи–ка, Мабава, где это ты напоролся на вилы? Случайно не возле красногвардейской казармы? Похоже, я видел тебя в Моздоке.
— Ва... ма... ба...
— Ага, теперь уж Вамаба. Ефим, разбинтуй ему ногу.
— Бог тебя накажет, Микал, за такое бессердечие, — вступилась за больного Даки, но Микал оставил ее замечание без ответа. Ефим сдернул с лежащего рядно, размотал на его опухшей ноге повязку.
— Пуля, ваше благородие, навылет, — сделал он медицинское заключение.
Микал утверждающе покивал папахой.
— Ну, теперь ты назовешь свое настоящее имя, Бамава? — приблизил он к угрюмым глазам раненого свои насмешливые глаза.
Тот в ответ — ни звука.
— Врешь, заговоришь, — подмигнул ему Микал. — У нас в тюрьме и не такие молчуны делаются разговорчивыми. Клянусь пьяным попом, который едва не утопил меня в купели, дай ему, Ефим, парочку шомполов.
— Ма хадзар! — вскричала Даки. — У тебя, Микал, в пруди вместо сердца, наверно, булыжник. Неужели ты и вправду будешь бить этого несчастного? Наш муж! — кинулась она к Данелу, — они хотят бить нашего гостя!
— Пусть на меня наденут женское платье, если я позволю такое в моем доме! — крикнул Данел, выхватывая из ножен кинжал.
Микал в ответ вынул из кобуры маузер.
— Последний раз спрашиваю, как твое имя и кто твои отец и мать? — обратился он к раненому по-русски.
— Иди ты сам к чертовой матери, — так же по-русски ответил немой и отвернулся к стене.
— Ха-ха-ха! — расхохотался Микал, словно услышав остроумную шутку. — Жидковат ты оказался на расправу, осетинский племянник. Испугался шомполов?
— Я даже линейки Лампады Васильевны не боялся.
— Это кто ж такая — Лампада Васильевна?
— Учительница наша в приходской школе.
— А почему признался?
— Хозяев жалко. Да и ломать комедь надоело — все равно ить не отвяжешься.
— Это верно, — согласился Микал и схватил раненого за шиворот рубахи. — А ну вставай, красная сволочь!
— Убью! — это Данел бросился на Микала с поднятым над головой кинжалом.
Микал вскинул маузер на уровень налитых яростью синих глаз, но не успел нажать на собачку — рядом с вытаращенными глазами кровника показались еще одни глаза. «Млау!» — пронеслось в голове у Микала вспышкой молнии. Так вот она какая младшая дочь у Андиевых!
— О баба! Не надо ради всех святых! — вскричала девушка, вцепившись пальцами в отцовы плечи.
Данел опустил кинжал. Микал тоже опустил маузер.
— Я же сказал, мы еще успеем посчитать ваши долги, — сказал он, обращаясь к отцу, а разглядывая тем временем его дочь. У нее круглое, как персик, лицо с черными нитками бровей на белом лбу и удивительные ямочки на розовых от возбуждения щеках. Нет, на Сона она не похожа, но тоже — красавица.
— Скажи спасибо твоей дочери — из–за нее в тебя не выстрелил, — продолжал говорить Микал, чувствуя, как мягчает в груди от вида прелестной девушки. — Собирайся, пойдешь с нами.
— Куда? — попыталась закрыть плечом мужа Даки. — Куда ты хочешь увести нашего хозяина?
— В тюрьму, — ответил Микал, сжигая взглядом черноглазую красавицу. — Он укрывал в своем доме врага и должен за это понести наказание.
— О, солнце наше закатилось за тучи! — начала было Даки, простирая руки к арестованному супругу, но тот гневным жестом оборвал традиционный плач.
— Перестань, наша хозяйка, я еще, слава богу, не покойник. Как говорил мой вахмистр Кузьма Жилин: «Мы еще побачим, на которой улице праздник», — сказал он и, забросив кинжал в ножны, гордо зашагал к выходу.
Была уже ночь, когда одинокий путник, изнуренный многочасовой ходьбой, подошел к ручью, отделяющему город от Ярмарочной площади. Город спал. Лишь во дворах побрехивали спросонья собаки да уныло вскрикивал, словно жалуясь на свое одиночество, сидящий на макушке растущего у ручья дуба удод. В небе висела круглая сияющая луна. В ее голубом свете дуб казался огромным богомольцем, протягивающим к стоящему неподалеку Успенскому собору покалеченную молнией руку.
Путник перекрестился на макушку собора. «Спасибо тебе, святой Уастырджи, за благополучную дорогу», — пробормотал он себе в бороду и направился мимо оградной решетки к Форштадтской улице. Спустя некоторое время он постучался в ворота дома с прогнувшейся крышей.
— Я думал, у нас бабушка Ненила, — высунул нос в калитку хозяин дома Егор Завалихин, — а это... прошу прощения, дорогой гостечек. Сколько лет, сколько зим. То–то радости от подобной благости. Проходи в залу. Эй, мать! — крикнул он, открывая дверь в «залу», служившую одновременно кухней и спальней, — встречай гостя. Хлеб у нас, кажись, есть?
— Нету, Егорушка, — отозвался из темноты болезненный женский голос. — Федька, с улицы пришемши, умял остатний кусок.
