— Какие новости, Яков Львович? — спросил приезжий, обменявшись со своим шурином крепким рукопожатием.
— Вот первая, Сергей Миронович, — Маркус достал из кармана пальто газету «Вперед», издаваемую Терским войсковым правительством.
Киров взял газету, пробежал глазами отмеченный карандашом абзац. «К тебе, казачество, обращаются теперь с последней надеждой взоры страдающей Родины, — не говорила, а прямо–таки рыдала газета. — Скорей организуй свою мощь! Организуй вокруг себя все оставшееся здоровым в России и выступай против темных сил!».
— Знакомый стиль, — ухмыльнулся Киров. — Я карауловскую патетику среди тысячи других голосов различу. Ну и что этот терский государь уже успел предпринять против, как он выражается, «темных сил», то бишь против народа?
— Во-первых, 27 октября созвал «конвент», на котором было решено не признавать Советскую власть; во-вторых, сговаривается с «Союзом горцев» о совместной борьбе против Советской власти; в-третьих, прилагает все усилия и средства для провозглашения автономии Терского, с позволения сказать, государства; в-четвертых, мобилизует и укомплектовывает в срочном порядке казачьи сотни.
— Ну, подобные действия Караулова не такая уж и новость, — заметил Киров, доставая папиросу и закуривая. — Было бы наивно ожидать от махрового монархиста радости по поводу свершившейся революции. А как встретили ее наши партийные союзники-эсеры?
— На редкость недоброжелательно. Они заявили, что не могут «быть в руководящем органе такого Совета, где проходит линия, против которой они категорически протестуют», и отозвали своих депутатов из городского Совета.
— И это не ахти какая новость, — глубоко затянулся дымом Киров. — Истинно сказано: «Черного кобеля не отмоешь добела». Ну что ж, ушли и черт с ними, — он смял окурок, бросил в урну. — Необходимо сегодня же собрать расширенное заседание Совета. Желательно в театре — там больше места. Я расскажу трудящимся о совершившейся в Петрограде великой революции и о втором съезде Советов, на котором мне посчастливилось побывать. Пойдем, Яша, не будем терять понапрасну времени, дабы реакция не опередила нас.
Киров шел как всегда без лишней торопливости, но энергично и твердо, при этом полы его застегнутого на одну лишь верхнюю пуговицу пальто вскидывались при каждом шаге, словно птичьи крылья. Он уже встал на подножку ожидавшего их фаэтона, когда с другого конца привокзальной площади донеслись возмущенные, крики и тотчас на нее выкатился огромный клубок дерущихся людей.
— Опять, должно, казаки с ингушами схватились, — поморщился Маркус. — Что ни день, то драка.
Киров сошел с подножки. Сунув руки в карманы своего разлетающегося в стороны пальто, стремительно направился к разгорающемуся с каждой секундой побоищу.
— Я тебе покажу «гяура», басурманская твоя рожа! — хрипел в центре свалки чей–то яростный голос. — Нажрешься ты у мене земли по самые бельмы.
— Сын собаки! Падхади — твоя голова долой будет! — отвечал ему другой, такой же яростный голос, но повыше тоном.
— Аааа... так вашу! — над головами дерущихся взметнулся кинжал, и от его удара пошатнулся и схватился за свое плечо пожилой не то ингуш, не то чеченец.
— Уо, проклятый урус, дэлль мостаг [37]! — прорычал он сквозь оскаленные от ярости и боли зубы и перебросил собственный кинжал из правой руки в левую.
И вот перед этим разъяренным горцем остановился безоружный, с засунутыми в карманы руками Киров.
— Остановитесь! — крикнул он и вскинул руку над своей толовой. — Ведь вы же разумные существа — люди!
Раненый в бешенстве занес кинжал над его грудью:
— Убью! — выкатил он на непрошеного посредника бешеные глаза.
— Микирдац [38]! — крикнул Киров, не пытаясь даже прикрыться ладонью. Его властный голос произвел на дерущихся впечатление. На мгновение все уставились в миротворца налитыми кровью и яростью глазами.
— А хто ты такой? — тяжело дыша, проговорил дюжий казак в разорванном чекмене и с зажатым в руке кинжалом.
— Я — Киров!
Эти два слова произвели на окружающих еще большее впечатление.
— Киров? — вытаращил глаза казак.
— Кира? — округлил глаза и его противник-чеченец.
— Ну да, Киров, — повторил Киров и улыбнулся.
И сразу произошел перелом в настроении потерявших было человеческий облик людей. Они еще хмурились и недобро поглядывали друг на друга, сплевывая кровь и трогая синяки под глазами, но постепенно прояснялись лица, разглаживались на потных лбах складки.
— Из–за чего сыр-бор загорелся? — спросил Киров у горца с окровавленным плечом, которое он сжимал левой рукой с зажатым в ней кинжалом. — Что не поделили?
— Спроси вот тот, который на морда кров иест, зачем показал мине уха? — сверкнул глазами на своего противника чеченец.
— Какое еще ухо? — повернулся Киров к казаку в разорванном чекмене.
Тот с виноватой усмешкой покривил разбитые губы, с лязгом забросил в ножны кинжал.
— Да ить я не всурьез, а так пошутковал чуток... показал ему свинячье ухо, а он сразу за кинжал, — стал оправдываться казак.
— Где же ты взял ухо? — поинтересовался Киров.
