— Тебе б не Недомерком, а кенаром прозываться, — сказал он сразу же после первой песни. У Кондрата на глазах блестят слезы. Он глядит отрешенным взглядом на стоящего у кровати сына, с некоторых пор живущего в бреховском доме, и не замечает ни его, ни своих скатывающихся по щекам слез. В жизни ни от чего не плакал, даже от боли, а вот от песни, случается иногда, плачет.
— говорит-поет воображаемому коню Недомерок, а остальные певцы подхватывают хоть и не дружно, зато достаточно громко:
Песня окончена. Сейчас Силантий дольет из бутыли чихиря в деревянные чапуры, и над столом вновь завяжется хмельной разговор.
— Говорят, наших казачишек знов порезали под Хасавюртом, — прохрипел Силантий, булькая вином в деревянные чашки.
— Хм, говорят... — усмехнулся Недомерок, и взгляд его лупастых глаз перепрыгнул с Ольги на ее папашу. — Я давче в Казачьем совете был, так там прямо говорят: на той неделе после заговенья в поход пойдем на чеченов. Полковник Рымарь поведет казаков собственноручно. Геройский атаман.
— Рымарь — первеющий казак во всем Отделе, — согласился хозяин дома. — С таким атаманом и я пойду за милую душу. Слышь–ка, — Силантий взял за локоть сидящего от него по правую руку Кондрата, — а ты пойдешь стражаться с чеченами?
Кондрат осоловело взглянул на спрашивающего.
— На кой ляд они мне сдались, — махнул он смуглой, как у цыгана, рукой. — Пущай молодые воюют, ежли им на германской не надоело.
У Силантия недобро сверкнули глаза.
— А ежли они к тебе в Стодерева придут да спалют твою хату?
— Не спалют.
— Ну, а ежли спалют? — не отставал Силантий.
— К тебе в Луковскую приеду, скажу «Пусти меня к себе на фатеру Христа ради». Будем жить вместе с Трофимкой...
— Да ты дурака не ломай, — начал сердиться по-настоящему Силантий. — Я тебе по-сурьезному. Слыхал, небось, что под Гудермесом деется. Да и наша кумычня в Бековичах тоже шебуршить начинает. Надысь Матвей Куренков с ними через Терек схлестнулся, так они, татарня немытая, грозятся оттудова: «Урус-шайтан, скоро всех вас кончать будем».
— А чего энто их расхватывает? — ухмыльнулся Кондрат.
— «Чего, чего», — передразнил его, Силантий. — Землю им подавай — вот чего. Ух, проклятые! — Силантий саданул кулачищем по столу так, что из чапур плеснулось вино на скатерть.
— Полегче бы, Силаша, — скорбно поджала блеклые губы хозяйка дома Антонея, подошедшая к столу с миской каймака в сморщенных руках.
— Цыть! — вытаращился на жену Силантий, и она тотчас: сникла, как сникает травинка, если на нее дохнет жаркое пламя.
— Ну чего ты медведем рычишь? — обнял Кондрат хозяина, одной рукой за плечи, а другой — берясь за чапуру. — Давай лучше еще по одной пропустим, покель пост не наступил, он ить, Рождественский, длиннющий... Эх, жаль Данела нет, до чего ж он мастер тосты говорить. «Пусть, говорит, нам с тобой, ма халар, будет так же хорошо, как рыбке в воде, а белке на дереве». Меня зарежь — я так не сочиню.
— А мне тост сказать, все одно что плюнуть, — осклабился Недомерок. — Вот слухайте... — и он поднял чапуру на уровень груди: — Я поднимаю этот бокал за то, чтобы у хозяина этого дома хорошо росла в поле рожь, но не росла на голове лысина...
Силантий, усмехнувшись, провел ладонь по своей голой макушке.
— А у хозяйки этого дома, — продолжал Недомерок, — чтобы на лице не было морщин, а росла в огороде репа в аршин. А у ихних гостев пущай всегда будут зубы крепкие, чтобы было чем есть хозяйскую угощению — прошу принять нашу приглашению, — с этими словами Недомерок опрокинул чапуру себе в рот.
Остальные, рассмеявшись, последовали его примеру. Не притронулась к вину лишь Ольга.
— Чего ж не пьешь, аль тост мой тебе не по нраву? — спросил Недомерок, запуская деревянную ложку в глиняную миску с каймаком.
— Не хочу, — ответила Ольга.
— Организма, стал быть, не принимает, — уточнил Недомерок, облизывая усы. — Она ить разная бывает организма. Вот у меня, к примеру: как заслышу винный дух, все из души воротит, а выпью — так вроде мураши в нутре разбегутся. И враз вся моя организма успокаивается. Это все равно наша земля-матушка. Не напои ее, кормилицу, иссохнет вся, потрескается, потому как тоже организма пить хочет.
— Ну это ты, Ефим, не туда поехал, кубыть, — перебил Недомерка Кондрат. — Смешал божий дар с яичницей.
— А вот и не смешал, — возразил Недомерок. — Я ить долго кумекал про энто дело, пока к смыслу пришел. Все в этом свете имеет свое нутро: хоть зверь какой, хоть дерева. Вот и земля: она ить живая. И кровь в ей текеть — реки, значица, ручейки всякие. И дышит она — ветер дует, вулканы. И волосья на ей имеются — леса дремучие, луга сенокосные.
— А как же люди? — прищурился Кондрат.
— Что — люди?
